— Уже держатся. Припоздал ты маленько. Пошли лучше обедать. Они вылезли из ямы. В холодном сыром воздухе бродил запах умирающей листвы и тонко свистела одну и ту же протяжную ноту маленькая серая птаха, качаясь на длинном ломком стебле. В столовой как в бане сквозь мутный тяжелый туман они продрались к свободной лавке. На краю стола сидела тяжелая бадья. В ней плавали вялые листья капусты, крупные куски волосатой свеклы, черная картошка. Редкие капли жира безнадежно пытались закрыть одетое паром пространство. Ванька принес от раздачи два бруска хлеба, вынул из голенища обкатанную ложку и хладнокровно принялся хлебать горячую жижу. Демьян поморщился, но ничего не сказал.
Они дочерпывали баланду, когда к ним разбежался румяный, улыбающийся Девяткин.
— Ну, старички, с вас бутылка.
— Что, дембель? — схватился Демьян.
— Только что Плаксину бумаги отнес.
— Слышь, Иван? Бросай винтовку. Свобода! Ванька неторопливо облизал ложку, сунул ее за голенище и вдруг, вскочив на стол, дико заорал:
— Ааа, бляди, мандавошки! Свобода! Утром на стол Борисенкову подали рапорт. В районе станции Алкино совершено ограбление. Двое неизвестных отобрали у солдат карантинной роты Кульмамедова и Сопенкина бушлаты, сапоги и новые зимние шапки, оставив взамен бывшее в употреблении. Нападавшие были в гражданской одежде. Дежурный по части капитан Серов. Василий Тимофеевич прочел рапорт, хмуро оглядел казенные стены и зычно крикнул:
— Дежурный.
— Здесь, товарищ полковник.
— Плаксина ко мне. Капитан Плаксин помялся у дверей, обдернул мундир и деликатно постучал.
— Входи, входи, Плаксин, чего стучишь. Ты кому вчера документы выписывал?
— Младшему сержанту Ургарчеву и ефрейтору Крюкову.
— Понятно, — Борисенков тяжело заходил по комнате. — Оделись значит. Ха, ха, ха!
— Прикажете задержать?
— Задержать. Задержишь их теперь. Да они не то что этих двух, всю роту раздеть могут. Старые, матерые уголовники, — Василий Тимофеевич помотал головой. — Оделись. Ха, ха, ха! Ха, ха, ха!
Потянулись восемьнадцатые сутки ареста, когда за ним приехал Гнатюк.
— Прикрылась наша лавка, Лебедев. А у тебя тут ничего, тепло.
— Хочешь поменяемся?
— Да что поменяться, ведь часть-то нашу разогнали. Говорят ракетный полк там будет.
— А мы куда ж?
— А нас, хуже не придумаешь, в химическую какую-то дивизию засунули. Уже и вещи туда отправили. Вот, собираемся теперь в клубе, помнишь куда приехали? Вечер затеяли в честь окончания, а оттуда прям на эту е… ю химию. Замело, завьюжило по степи, прикипел солончак к рубчатой колее и вехи белым пугалом отсчитывали километры. Не дай бог мотор заглохнет. Выстудит, высвистит бешеный ветер теплый масляный дух, побьет синюшным инеем стекла кабины и напрасно будет шептать свою бессильную жалобу ровному мертвому полю застывающий человек.
— Как хватанул мороз, да замерз Васька Костылев, все паяльные лампы расхватали. А Васька замерз всего в километре от базы. Тут еще что? Степь эта как череп лысый. Кати куда хошь. Вехи ветром побило, ну и пропал. Куда податься? Сиди смирно. Жги мотор. Пока горючка не кончится. Гнатюк глядел озабоченно, цепко протягивая дорогу сквозь припухшие щелки настороженных глаз. Лебедева разморило, он едва слышал бубненение и вздохи шофера. Правая нога слегка подмерзала и он бессознательно поджимал ее к рваному сиденью.
— Спишь что-ль? — недовольно бурчал Гнатюк. — Ты не спи давай, тут в оба глаза смотреть надо.
— А сколько нам? — полусонно вопрошал Саша.
— Сколько, сколько, еще км шестьдесят с гаком.
— Хочешь сменю?
— Кого сменю? Дороги ни хрена не знаешь, ты просто, это, говори, чтоб весельше было. Он замолчал и Саша задремал опять.
— А в клубе-то небось танцы, девки, — вздохнул Гнатюк. — Ну, к жратве уже не поспеем. Факт. Он все бормотал и бормотал, как снег скрипевший в загребах дворников, все так же настороженно выглядывал дорогу и с облегчением заматерился, когда увидел теплые огни поселка и белым разметанным призраком вставшее здание клуба.
Лебедев сидел у перевернутых столов. Ноги ныли, отходя во влажной клубной жаре. Несколько пар неуклюже топтались посреди зала. Сапоги осторожно царапали паркетный пол. Дамы стеклянными глазами упирались в кавалеров. Напряженные спины, твердо охваченные широкими красными лапами, старались держать дистанцию, выверенную стародавним деревенским приличием. Саша огляделся. Рядом с ним, аккуратно сложив руки на круглых коленях, сидела девушка с нежным смуглым лицом. Пунцовые губы ее слегка раскрылись, темный завиток падал на раковинку розового уха.
— У вас всегда так жарко топят? — Саша улыбнулся.
— Нет, — простодушно ответила девушка, — только когда торжественное заседание или выборы.
— Ранней осенью замечательный здесь воздух, густой, полынный или настоянно-хвойный у лесных озер.
— Воздух, мы его и не замечаем. У нас здесь скуучно, — протянула она.
— А вы не ожидайте веселья снаружи, веселитесь изнутри.
— Как это изнутри?
— Почему вы не танцуете? — перебил Саша, с удовольствием глядя в ее туманные раскосые глаза.
— Никто не приглашает, — наклонив свою хорошенькую головку, улыбнулась она.
