И на этот раз я не увидел во дворе ни Шмидта, ни его жены. Он был пустынен, как и два часа назад.
Селин находился в гараже и протирал тряпкой металлические части машины, на которых и так уже нельзя было отыскать ни одного пятнышка грязи.
— Как дела? — спросил я Селина.
— В порядке, товарищ старший лейтенант. Машина, как всегда, на полном ходу. Шмидт час назад попросил немного бензина для зажигалки, а сейчас опять, наверное, копается в саду. Трудолюбивый, надо сказать, человек.
— А фрау Шмидт?
— У себя. С полчаса назад звала мужа, наверное, пить кофе.
Селин подошел ко мне ближе, понизив голос, добавил:
— Может, мне показалось, товарищ старший лейтенант, не знаю…
— Что же вам показалось? — спросил я, тоже невольно понижая голос.
— Музыка…
— Музыка? Какая музыка, откуда?
— Этого я, товарищ старший лейтенант, сказать не могу. После вашего ухода я взял ведра и пошел к колодцу. Иду обратно. В лесу тишина, даже птицы не поют. Подхожу уже совсем близко к гаражу, только с другой стороны, и тут-то она и ударила мне в уши. Будто кто открыл двери в комнату и сразу закрыл.
— А может быть, и вправду показалось? — в раздумье спросил я.
— Может быть, и вправду, — серьезно ответил он. — Но только почему же я тогда запомнил мотив?
— Мотив? За такое короткое время? — удивился я.
— Так он же хорошо знакомый — «Широка страна моя родная».
— Вот как? И это было по ту сторону гаража? С какой стороны шел звук?
— Вот этого, товарищ старший лейтенант, я определить не смог. Справа от меня — стена гаража, прямо — флигель. Получилось такое отражение звука, что ничего не разберешь.
— Значит, возможно, звук шел и из флигеля?
— Может быть, и так. Был бы он немного дольше, я бы определил, откуда он…
— Так, ну ладно. Вы, конечно, еще не завтракали. Откройте пару банок консервов.
Пока Селин возился с банками, я подошел к открытым дверям гаража и посмотрел на флигелек, над которым поднималась вверх чуть заметная прозрачная струйка дыма. Вот и еще одна загадка. Я взял открытые Селиным банки и, оставив его накрывать «на стол», который заменил нам кусок фанеры, положенный на два ската, направился с консервами к флигельку. Окна за густым, покрывавшим всю стену плющом были приоткрыты. Узенькая, посыпанная желтым песком дорожка, опоясывавшая стену, привела меня к крылечку. За отдернутой кисейной занавеской стояла фрау Шмидт. Она нисколько не удивилась, увидев меня.
— Доброе утро, — поклонился я. — Вы разрешите на несколько минут воспользоваться вашей печкой? Если не ошибаюсь, из вашей трубы идет дым.
— О, пожалуйста, заходите. Правда, поленья уже догорают, но я подложу еще. Вам много огня и не надо, не правда ли?
Я кивнул головой.
— Только немного подогреть говядину, мы солдаты, — народ не особенно требовательный.
— Вам, наверное, страшно надоела эта, — она, по-видимому, хотела добавить «гадость», но остановилась, — эта сухомятка. У нас с Францем осталось с десяток кур, я могу вам дать несколько яиц.
— Спасибо, — я поставил банки на печку, — как-нибудь в другой раз. Сейчас мы уже настроились на консервы. Вы живете в этих двух комнатках?
— В трех, — она открыла еще одну дверь, и я увидел небольшую комнатку. В ней стояли стол, два стула и аккуратный шкафчик. — Здесь жил раньше Герхардт, теперь это наша столовая.
Обстановка всех трех комнат была самая обычная, какую мне приходилось видеть по ту сторону границы. Аккуратные вышивки на стенах, герань на подоконниках, многочисленные статуэтки мейсенского фарфора: балерины, музыканты, пастушки, — но ни одного музыкального инструмента я не заметил.
— Вам, наверное, очень скучно здесь жить, фрау Шмидт? — спросил я.
— Я уже привыкла. Втянулась в хозяйство, так вот и живем.
— И все-таки никакого развлечения — ни книг, ни музыки. Неужели вы не имеете даже патефона?
— Что вы, — она улыбнулась. — Разве Франц когда-либо подумал об этом? Ему нужны только цветы… А знаете, я давно хотела вам сказать: для русского вы очень хорошо говорите по-немецки.
— Это, наверное, потому, что я почти что учитель немецкого языка, фрау Шмидт. Вот вернусь домой, закончу институт и приступлю к своим мирным обязанностям, — я осторожно снял подогревшиеся банки специально захваченной для этого газетой. — Спасибо. Вы напрасно подкладывали дрова, и так уже все готово.
— Вы могли бы разогреть их и больше, — она посмотрела на банки, и вдруг в углах ее рта легла ироническая складка. — У нас офицеры обычно таким делом не занимались. Странные все-таки вы, русские люди.
— У нас все значительно проще. И, наверное, это не так уж плохо. А что наши солдаты и офицеры знают и свои прямые обязанности, об этом говорит хотя бы то, что мы здесь…
— О, я не хотела вас обидеть, — поспешно произнесла она.
— Вы меня и не обидели. Мы просто обменялись мнениями. Еще раз спасибо, фрау Шмидт.
Во время еды мы с Селиным снова вернулись к его предположениям. И чем больше мы об этом говорили, тем тверже становился Селин в своем убеждении, что музыка ему не послышалась.
