— Да ведь это же Дюрер, — произнес он взволнованно, надев их, — Альбрехт Дюрер. Неужели вам удалось найти дрезденские шедевры?
— Нет, Герхардт, это не Дюрер, — в голосе Воронцова послышалось что-то похожее на удовлетворение. — Вы тоже приняли копию за подлинник, хотя не один раз бывали в залах галереи. Но не волнуйтесь, картины уже спасены. А теперь посмотрите сюда — это вам тоже знакомо?
Майор выдвинул из ящика одну за другой остальные картины. Герхардт не задумался ни на минуту.
— Конечно, это полотна, которые увез Ранк, когда ночью уезжал из имения. Во всяком случае, они пропали после его отъезда. Чьей они работы, я не знаю, но то, что они художественной ценности не представляют, — это бесспорно.
Герхардт был прав. Работы все эти полотна были по меньшей мере посредственной. Сейчас я разглядел их особенно внимательно. На одной очень тщательно, но далеко не столь же талантливо был выписан немецкий пейзаж. Аккуратная мельница у небольшой речушки и пасущиеся на фоне дубовой рощи тучные пятнистые коровы, на второй — живописная долина и в конце ее красивые черепичные конусы крыш небольшого селения. Но мое внимание привлек третий пейзаж. Он напомнил мне что-то знакомое. Исполнен он был лучше других. Заросшие сосновым лесом склоны гор утопали в лучах заходящего солнца. Далеко внизу виднелось большое строение, затканное золотистым вечерним туманом. Перспектива и глубина были схвачены довольно удачно.
Четвертое полотно являло собой обычный натюрморт — стол с рассыпанной на нем всякой снедью.
— Грюнберг, — сказал Герхардт, заметив, что мое внимание остановилось на третьем пейзаже, — вид с одной из возвышенностей, окружающих имение.
Грюнберг! Как это мне раньше не пришло в голову? Художник писал имение с той возвышенности, с которой я наблюдал за фрау Шмидт, когда шел в Мариендорф. И не вспомнил я этого сразу, конечно, потому, что со времени написания картины в окрестностях кое-что изменилось. Флигелька, например, на картине не было, зато немного правее, где сейчас все заросло лесом, виднелось какое-то странное небольшое строение. Художник набросал его такими скупыми мазками, что угадать назначение этого строения было совершенно невозможно. Нагнувшись ниже, я заметил в самом углу картины дату — 1848. Значит, с момента ее написания прошло почти целое столетие.
— Молельня, — снова сказал Герхардт, угадав и на этот раз, что привлекло мое внимание, — Ранки в свое время были католиками. Сейчас от нее осталось несколько камней.
— Послушайте, Герхардт, — сказал майор, продолжая рассматривать копию Дюрера. — Припомните, может быть, вы все-таки слышали что-нибудь об этой штуке в стенах Грюнберга?
— Нет, никогда. Хотя, по-моему, эта подделка слишком хороша, чтобы прятать ее от взора людей.
— Да, в этом, пожалуй, вы правы, — майор потер ладонью подбородок. — Товарищ старший лейтенант, эти древние пейзажи и натюрморт вы заберете попозже с собой и водворите на место, хотя цена им, наверное, немногим больше красок и холста, затраченных на них, кроме, пожалуй, вот этого вида на Грюнберг…
Я разглядывал пейзаж Грюнберга с возрастающим волнением. Молельня! Но ведь именно на том самом месте, где она когда-то находилась, так загадочно и исчезла фрау Шмидт, когда я наблюдал за ней с возвышенности!
Случилось так, что после ареста Бергмана нам пришлось с головой окунуться в другие дела. Их оказалось масса: нужно было размещать возвращающихся из-за Эльбы беженцев, решать вопросы пуска в ход некоторых мелких предприятий, принимать уйму посетителей, осаждавших комендатуру самыми различными вопросами и претензиями.
Во всем этом неотложном потоке дел события последних дней, начавшиеся с убийства Витлинга и закончившиеся арестом Бергмана, при всей своей важности отодвинулись на второй план. Вернуться к ним мне пришлось совершенно неожиданно при разговоре с человеком, не имеющим, казалось, никакого отношения ко всему этому делу.
Это было на третий день после нашей встречи с Мурильо. Майора вызвали в СВАГ, о дне своего возвращения он не сообщил. Меркулов лежал в санчасти с внезапно открывшейся раной, и вся тяжесть работы легла на мои плечи. Уставать приходилось изрядно.
В этот день прием длился особенно долго, и я вздохнул с облегчением, когда в списке остался последний посетитель.
Макс Мюллер — значилось в нем. Несмотря на усталость, один вид вошедшего сразу вызвал во мне интерес. Это был небольшого роста человек, очень похожий на колобок, каким его обычно рисуют в детских книжках. Толстенькие ножки его были настолько малы, что, казалось, он не вошел, а вкатился в кабинет. У него было приятное добродушное румяное лицо и на нем маленькие, похожие на изюминки, глазки.
