«…Когда я вечерами просиживал здесь, в библиотеке Грюнберга, изучая бумаги и книги, оставшиеся от Эриха, я неизменно приходил к одному заключению: ни сам Эрих, ни склонный ко всему оригинальному Вернер не могли так тщательно спрятать свою тайну. Думать так меня прежде всего заставляло одно обстоятельство, о котором я вспомнил совсем недавно.
Если бы однажды, находясь в доме Эриха, я не был столь рассеян, возможно, все сложилось бы иначе. Я отлично помню многие другие разговоры, но этот почти весь прошел мимо моих ушей. Такова уж сила случайности. И эта случайность заключалась в том, что я в тот вечер увлекся только что приобретенным Эрихом великолепным альбомом репродукций Гойи. Правда, нельзя сказать, что я ничего не услышал из этого разговора, но главное, то, что я тогда счел игрой фантазии Эриха, так и не осталось в моей памяти.
Это было незадолго до всех трагических событий. Мы сидели в круглой комнате — Эрих, Вернер, Анна и я. Эрих только что вернулся от антиквара, откуда привез увлекшие меня офорты и две серебряные вазы. В этих вазах, по-моему, было не так уж много от настоящего искусства, но Эрих утверждал, что они представляют великую ценность не сами по себе, а некоей тайной, которая якобы скрыта в них. Эрих всегда приходил из лавки антиквара не в меру восторженным. Старинные вещи, впитавшие в себя пыль веков, будили в нем романтика. Эрих обладал удивительным даром воссоздавать историю любой вещи, на которой почему-либо останавливалось его внимание. В этой области он мог бы стать непревзойденным новеллистом. И именно поэтому я и не придал значения восторгу Эриха и занялся пахнувшим временем и нафталином фолиантом, заключавшим в себе слепки таланта великого мастера живописи. Я перелистывал офорт за офортом, любуясь нежным колоритом созданных Гойей ранних портретов, и в который раз поражался трагической фантастике его знаменитых «Капричос» — этому яростному нападению на человеческие подлость и порок. Несмотря на то что я не однажды видел эти фантастические картины, которые, казалось, могли возникнуть только в воспаленном воображении, в тот раз они особенно поразили меня. Пожалуй, именно тогда, в трагический момент истории моей Родины, я мог ощутить это с такой потрясающей силой.
Я медленно листал репродукции и думал еще о том, что какие-то периоды в жизни Эриха и Гойи были очень похожи. Ведь было такое время в жизни последнего, когда он, откровенно презирая жизнь высшего общества, стал придворным живописцем испанских Бурбонов. И разве Эрих, несмотря на свою ненависть к фашизму, к нацистским бонзам, не идет сейчас по тому же пути?
Вот эти мысли и не дали мне возможность услышать то, что услышать было крайне необходимо. До моего сознания доходили только отдельные слова. Эрих говорил очень восторженно о том, что поведал ему владелец лавки. Это была довольно занимательная история о вольнодумце, который жил в далекие времена здесь, в доме, находившемся на месте нынешнего, о человеке, чем-то похожем на Эразма Роттердамского, боровшемся на стороне восставших крестьян не только против католицизма, но и религии вообще и бывшем другом Томаса Мюнцера. Кажется, он погиб от рук церковников, но его трактаты, приводившие в трепет духовенство и так и не попавшие на печатный станок, остались ненайденными. Он спрятал их достаточно надежно, а ключ от тайны скрыл в копии одной из картин Дюрера и двух вазах, которые сегодня и попали в руки Эриха. Но самым интересным оказалось еще одно обстоятельство. По удивительному совпадению человек этот носил одну с ним фамилию. Только имя его было Магнус. Магнус Абендрот. История эта чрезвычайно заинтересовала Эриха, тем более что антиквар обещал ему отыскать и третье основное звено тайны — картину.
Впервые я вспомнил об этом здесь, в Грюнберге, когда увидел копию «Молодого человека» Дюрера. Ранк привез ее сюда вместе с остальными вещами. Значит, Эрих все-таки сумел ее приобрести и, наверное, перед самым своим арестом, иначе бы я об этом знал.
Кто подсчитает, сколько часов просидел я над этой картиной! Временами я забывал о тайне, которая была в ней скрыта. Я думал о том, кто ее создал. Это был, бесспорно, большой мастер. И главное…»
