Я открыл переплет. Это был один из томов «Истории немецкой литературы» Франке. Заштрихованной надписи на нем не было.
— Не там, открой в середине.
Я последовал его совету и чуть не уронил на пол пакет. В нем находилась толстая тетрадь в синей обложке. На ней в углу я заметил надпись карандашом: «Передаю начало зап. В. и второй ингредиент. Третий доставлю сам». Ни подписи, ни числа не было, но я не сомневался, что держу в руках пропавшие из Грюнберга записи Витлинга. По-видимому, эти бумаги были готовы к отправке.
— Второй ингредиент, — произнес Крайнев, смотревший через мое плечо на запись. — У тебя имеются по этому поводу какие-нибудь соображения?
— Если за первый принять копию, — в раздумье произнес я, — то…
— То вторым должна являться тоже картина? Но в этой комнате я не вижу ни одной. Значит, это не картина или ее здесь нет. Минуту, — вдруг остановил он сам себя. — Ты обратил внимание, сколько здесь пыли! Ручаюсь, что с неделю этих полок не касались ни тряпка, ни щетка. Хозяйка, наверное, эти дни была занята куда более важными делами. Ты знаешь, почему я снял первой именно эту книгу? Думаешь, интуиция? Ничего подобного. Мне просто показалось, что слой пыли на полке перед нею немного тоньше, чем перед остальными. Так вот, давай этот факт и возьмем за основу. Если неаккуратность хозяйки один раз помогла нам, почему она не поможет второй? Давай продолжим поиски: если пакет и этот второй ингредиент доставлены сюда одновременно, то мы его найдем.
— Ты мыслишь безупречно, — сказал я. — Что ж, давай начнем. Деление комнаты остается прежним.
На моей стороне, кроме полок с книгами, находился длинный, похожий на сервант, шкафчик, на котором стояли различной формы вазы и фарфоровые статуэтки. Тончайшая серебристая пленка пыли покрывала гладкую полированную поверхность шкафчика. Одну за другой я приподнимал статуэтки и убеждался, что под ними оставался свободный от пыли отпечаток основания. Давно уже их не трогали с места. В вазах к тому же лежала пыль и на внутренних стенках. Последней оказалась небольшая ваза, мало отличающаяся от двух других, стоявших рядом. Я приподнял ее. На серванте остался отпечаток не круга, а тонкого кольца. Вазу поставили сюда позже всех остальных стоявших рядом с ней предметов. И в середине ее пыли было значительно меньше. Я внимательно осмотрел ее со всех сторон. Она была цилиндрической формы на массивной литой подставке. Стенки ее были покрыты тончайшей резьбой — замысловатым восточным орнаментом. По теории Крайнева, это и должен был быть второй ингредиент. Но так ли это на самом деле? Как это проверить? Я знал, что ни Штейнбок, ни его дочь не подтвердят этого.
Я постучал пальцем по стенкам вазы и услышал ясный мелодичный звук. Несомненно, она была вылита из чистого серебра. На обратной стороне подставки был вдавлен в металл четырехугольник пробы. Я поднес его к глазам и вдруг вместо цифр увидел четыре буквы «O. M. M. P.».
Да это и был второй ингредиент!
— Товарищ капитан, — позвал я Крайнева, торжественно ставя вазу на письменный стол. — Ваш метод гениален. Вы имеете все данные, чтобы стать первоклассным детективом.
Он поклонился с серьезным видом, а потом бросил хмурый взгляд на свои испачканные пылью одежду и руки.
— Нет уж, увольте. Никогда не думал, что эта работа настолько пыльная. И, честно говоря, не думал, что все закончится так быстро. Просто обидно, что хозяева были такого низкого мнения о наших умственных способностях.
— Теперь они заговорят. Другого им ничего не остается. И все-таки очень правильно, что мы вели себя так осторожно в наш прошлый приезд. Вызови мы малейшее подозрение, и сегодняшней удачи не было бы.
Темнело, когда наша машина въезжала в Нейштадт.
Мои предположения, что под давлением обстоятельств отец и дочь станут разговорчивее, не оправдались. Оба они утверждали, что ни о тетради, ни о вазе ничего не знают. Книга, по их словам, была давно куплена в букинистическом магазине вместе со многими другими и они никогда не открывали ее. Ваза тоже была приобретена у антиквара вместе с двумя другими.
Штейнбок отвечал на вопросы немногословно и был в подавленном состоянии, но зато у дочки нисколько не убавилось самоуверенности. Она категорически отрицала всякое знакомство с Кестнером и Бодмером, имя профессора Абендрота ей было совершенно не знакомо.
В Нейштадте за мое отсутствие ничего не изменилось. Попытки пробиться к заваленному бомбоубежищу были временно прекращены, а вся окружающая местность взята под наблюдение. Но в развалинах пока царили тишина и покой.
Тетрадь, привезенная из Вайсбаха, была исписана крупным отчетливым почерком. Мы сейчас же узнали в нем руку Витлинга.
