Одна из самых ценных частей записей Эквиано о пребывании на работорговом судне — его запись разговоров, которые велись в трюме и на палубе. Как ребенок и человек из отдаленного от побережья района, он меньше других разбирался в европейцах и их образе жизни. Стараясь найти общий язык с людьми разных культур, он искал и находил людей «его собственной нации» среди «бедных закованных невольников». После страха перед каннибализмом его больше всего заботил вопрос: «Что они сделают с нами?» Некоторые из невольников «сказали мне, что нас отправляют в страну белых людей, чтобы мы на них работали». Этот ответ, как объяснил Эквиано, его успокоил: «Если это только работа, то мое положение было не настолько отчаянным».
Однако страх перед жестокими европейцами не проходил и порождал новые вопросы. Эквиано спрашивал, «есть у этих своя страна, или они живут в этой пустоте» на корабле? Ему ответили, что «это не так, но они приплыли издалека». Все еще озадаченный, мальчик поинтересовался, «почему же во всей нашей стране мы никогда о них не слышали?». Это потому, что они «жили очень далеко». Где же их женщины, наконец поинтересовался Эквиано; «они на них похожи?». Ему ответили, что они есть, но «они остались далеко».
Затем начались вопросы о самом корабле, источнике изумления и ужаса. Все еще в потрясении от увиденного, Эквиано спросил, как судно может идти по воде. Здесь у взрослых ответы иссякли, но они объяснили, что тоже пытались это понять: «Они сказали, что не могли объяснить как, но ткани, которые, как я видел, привязаны к мачтам веревками, позволяют судну двигаться; и что у белых есть нечто волшебное, что они бросают в воду, чтобы судно остановилось». Эквиано заявил, что «был чрезвычайно поражен этим и действительно думал, что эти люди были духами». Изумление, которое вызывал корабль, усилилось, когда однажды, стоя на палубе, Эквиано увидел, что к ним приближалось другое судно. Вместе с остальными невольниками Эквиано был поражен тем, что «судно становилось тем больше, чем ближе оно подходило». Когда этот корабль бросил якорь, «я и мои соотечественники, которые это видели, были потрясены тем, что судно остановилось; все были убеждены, что это было сделано с помощью волшебства».
Средний путь стал для Эквиано демонстрацией жестокости, унижения и смерти [161]. Плавание началось с того, что всех невольников заперли в трюме «так, чтобы мы не могли видеть, как они управляли судном». Многое из того, на что он жаловался, пока судно стояло на якоре на побережье, внезапно стало еще хуже. Теперь, когда все были заперты в трюме, помещение было «настолько переполнено, что у каждого едва было место, чтобы повернуться». Невольники были спрессованы друг с другом, так что каждому досталось столько же пространства, как трупу в гробу. «Цепи раздирали» кожу запястий, лодыжек и шей. Рабы страдали от сильной жары, плохой вентиляции, «обильного пота» и морской болезни. Зловоние, которое сначала было «отвратительным», стало «абсолютно убийственным», потому что запах пота, рвоты, крови и «бочек с нечистотами», полных экскрементов, «почти задушили нас». Крики ужаса мешались со стонами умирающих [162].
Запертый в трюме, возможно из-за плохой погоды, в течение долгих дней, Эквиано наблюдал, как его товарищи по плаванию превращались «в жертвы самоуверенной алчности их покупателей». Судно было наполнено беспокойными духами мертвых, которых невозможно было похоронить как положено. Такие условия «унесли многих», большинство из-за «кровавой лихорадки» или дизентерии. В заливе Биафра наблюдалась одна из самых высоких смертностей во всех областях работорговли, и восемь месяцев, пока корабль «Огден» собирал свой невольничий «груз», только усугубили ситуацию. Сам Эквиано тоже заболел и ожидал смерти. К нему вернулось желание умереть, и он надеялся «положить конец моим страданиям». Когда мертвецов выбрасывали за борт, он думал, «что, оказавшись на глубине, они более счастливы, чем я. Я завидовал им и той свободе, которой они наслаждались, и часто желал поменяться с ними местами». Эквиано считал, что те, кто совершил самоубийство, выпрыгивая за борт, становились счастливыми и свободными и явно поддерживали связь с людьми на судне [163].
