Корабль уродов полностью

— Господи, — бормотал он, — я ведь только и радовался, что ты не здесь — а ты приперлась…

— Джек, да что с тобой?! — с ужасом в голосе воскликнула Вренна. — Что ты принял? — внезапно ее взгляд соскользнул с его лица и с изумлением замер на груди. А затем медленно пополз вниз. — И во… во что это ты вырядился?!

Он посмотрел на себя и с отвращением фыркнул, временно избавляясь от сплина.

Им обоим было сложно в это поверить, но на нём было красное театральное трико и черный золоченый камзол со стоячим воротом. Кроме того, он был босым.

Пройдясь несколько раз взглядом по его своеобразному наряду, Вренна предпочла остановиться на ступнях, чтобы не цепляться за что-то другое.

— Скажи хотя бы, почему босиком?!

— Снял туфли, — хмыкнул Джек. — Жали.

— Туфли?!

— Да, черт возьми! Идиотские туфли на каблуке и с бантиком! Ты что здесь делаешь, скажи мне! Какого черта?! Ты должна сейчас счастливо и непринужденно трахаться со своим воскресшим Лени!

Она снова отшатнулась и невольно обернулась по сторонам: не реагирует ли кто на его вопли — но нет, в зале было достаточно шумно.

Вренна вернулась к бушующему Джеку и сложила руки на груди:

— Так, что здесь происходит?

Его вдруг охватила апатия, он уронил голову и затих. Потом вздрогнул, притянул ее к себе за локти и посмотрел с надеждой:

— Слушай… уходи, а? Прямо сейчас, ты еще успеешь, давай!

— Меня не выпустят. Никого не выпускают, Джек.

— В смысле?

— У дверей охранники. У них инструкция — никого не выпускать. И их там несколько кордонов: я обошла одного — а дальше, у лестниц, еще стоят. Не веришь — сам сходи, попробуй выйти.

— Ну меня-то понятно не выпустят.

— Почему тебя — понятно?

— Главная роль, видишь ли, — фыркнул он, отпуская ее. — Я восстанавливаю Договор.

Вренна вскинула брови и поморщилась:

— У тебя мания величия.

Он лишь горько усмехнулся.

— Никого не выпускают, говоришь… А ты зачем тогда пришла? Дура! Дура, и всё тут…

Несколько минут она продолжала тщетно допытываться, в чём же дело, но он лишь причитал и ругался. А потом внезапно схватил ее за руки и прижал к себе. Обхватил грубовато, как дети хватают котенка и большую мягкую игрушку, и уткнулся носом в макушку.

— Эй… — опешила она, но тоже осторожно обняла его. По всему телу резонировали частые дробные громкие удары его сердца.

— Знаешь, — прозвучало над головой, и всё вокруг загудело от напряжения, с которым слова вырывались из его легких, — а всё же я рад тебя увидеть… сейчас… — И он сдавил ее еще крепче.

— Джек, — она начала брыкаться, и он спустя пару секунд неохотно отпустил. И остался стоять какой-то совершенно опустошенный. — Джек, — повторила она уже с неловкой нежностью, беря его нездорово горячее лицо в ладони. — Ты совсем сходишь с ума. Посмотри на себя. Зачем ты это одел? Что за трагедию ты придумал? Какая главная роль? Всё же в порядке, Джек. Ничего не случится. Чего ты боишься?

Пока она говорила, он смотрел вдаль и в пустоту, а теперь встретился с нею взглядом и усмехнулся с горечью:

— Скоро увидишь.

— Что увижу?

— Воплощение моей шизофрении. Видимо.

Его взгляд опустился чуть ниже и теперь был явно устремлен на ее губы — бледные и сухие.

— Джек… — хотела было запротестовать она, но он наклонился к ней и помешал закончить фразу.

А в нескольких метрах от них Риэка закинула руку за шею журналиста и кивнула в их сторону:

— Смотри-ка, это не твоя там?

И Леон автоматически перевел камеру туда, куда она показывала. Вздрогнул, как от удара током, судорожно отключил запись, но отвернуться не смог и с мазохистской неотрывностью наблюдал. А в памяти одно за другим вспыхивали ее уверения, что «это просто такие порядки», что «она вовсе его не любит», что эти поцелуи — «ощущение слюны, и вызывают только отвращение»… А перед глазами эти двое бесконечно касались губ друг друга с омерзительной нежностью и самозабвением.

Тяжелые шторы, висевшие по окружности в центре зала, резко вздернулись, собираясь огромными складками под потолком, и я обомлел от ужаса — в трех метрах от меня открылось Оно. Полупрозрачная скала, слизистый айсберг, жидкий кристалл. Меня несильно, но настойчиво подталкивали в спину, но я закостенел на месте и был не в состоянии хоть на шаг приблизиться к этой махине.

Давление на лопатки усиливалось, слышался ледяной голос Мморока, плакала Вренна, порываясь к отцу, и я едва удерживал себя от крика и тщетной попытки бегства, когда где-то на границе сознания прозвучало:

— А может, лучше раздеть его? Он, кажется, неплохо сложен.

— Я что, зря, по-твоему, подбирала этот костюм?

А затем:

— А может, пусть он сам входит, а не его ведут — было бы эпичненько.

И меня затопила такая волна отвращения, что весь страх куда-то ушел. Я резко обернулся к говорившей — черноволосой дамочке с большой камерой, установленной на штатив. Я рванулся было к ней — высказать всё, что думаю о ее творчестве, а заодно, наверное, и дать по морде — но меня удержали. В глазах темнело от гнева.

Дамочка ужасно довольно усмехнулась. Мои эмоции нужны были ей на записи.