– Русский, – улыбнувшись, сказал грек и хотел еще что-то добавить, но ослик, стуча копытцами, кинулся в сторону перед пронесшимся на коне турецким офицером, и старик побежал спасать поклажу.
– Хороший человек, – сказал Ивашка, – по всему видать, самостоятельный. Сразу нас узнал.
Над берегом стояла жаркая белая пыль. Пестрела у взморья разноцветная галька. Полуголый человек в зеленых штанах, присев на корточки, над чем-то старательно трудился. Судя по широким шароварам и свитой из материи шапке, похожей на два бублика, вставленные один в другой, это был турецкий матрос. Перед ним лежали фиолетовые ракушки, одну из которых он открывал острием кинжала. Загорелые икры матроса были испачканы в темно-зеленой, почти черной жиже береговых водорослей.
– Земчуг ищет, – предположил парусник.
Турок приоткрыл створки, заглянул внутрь, затем поднес ко рту раковину и вдруг быстро, со свистом, втянул в себя содержимое ее.
– Слизняков ест, братцы, – сказал канонир и с отвращением плюнул.
В Севастополе было много устриц, но матросы никогда не употребляли их в пищу.
– На турецких кораблях людей впроголодь держат, – сказал парусник, – вот они и жрут что попало.
Над базаром пыль висела еще гуще. Людской говор, крики продавцов, расхваливавших свой товар, смешивались с блеянием овец и пронзительным криком ослов. Белый петух с красным гребнем, высунув голову из плетеной корзины, клюнул канонира в пятку.
– От бес! – воскликнул Ивашка, ласково глядя на петуха, тотчас напомнившего ему деревню.
Пригожая гречанка с блестящими зубами и серьгами протянула горсть фисташек. Густой румянец пробивался сквозь ее темную, смуглую кожу, как огонь сквозь дым. Ивашка и парусник отрицательно покачали головами. Они не желали тратить деньги на пустяки. Тогда смуглая красавица вскочила и сунула фисташки в карман канонира. Ивашка еще энергичнее затряс головой. Тут не только сама гречанка, но и сидевшая рядом с ней старуха и крестьянин, продававший кур, засмеялись, замахали руками.
– Она дарит тебе орехи, – сказал проходивший мимо Метакса.
Ивашка по горькому опыту знал, что на базаре и в трактире надо держать ухо востро. Всякая доброта, источники которой оставались неизвестными, представлялась ему опасной. Он рассуждал просто: если человек не берет денег, значит, замыслил какой-нибудь подвох.
– Вот, Трофим Ильич, – осклабился Половников, выбирая из кармана канонира орехи. – Видал ты такого хвата? Только сошел на берег, а уж заводит шашни, да еще при всем честном народе. Молодку-то враз заполонил!
Не торопясь он переложил фисташки в свой карман. Красный от стыда и смущения, канонир беспомощно оглядывал незнакомые лица греков и турок, толпившихся кругом, и ему казалось, что все они глядят на него и хором повторяют: «Смотрите, человек не успел на берег сойти, а уж заводит шашни».
Ивашка не мог этого вынести и, оттолкнув Половникова, в одно мгновение исчез в толпе.
Парусник кинулся за ним и после долгих поисков нашел за арбами на другом конце базара.
Тут подошел к ним человек в полосатом халате и очках. Зазывая матросов куда-то, он подмигивал через стекла очков и показывал большим пальцем себе за спину. Ивашка и парусник подумали, переглянулись и пошли за ним.
Человек в очках провел их в тесно заросший сад около небольшого облупленного дома. Там он опустился на ковер и продолжая мигать и усмехаться, крикнул что-то.
Из дома вышла старуха в большом платке. Она принесла в жбане вино. Затем в саду появилась девушка с подносом, на котором стояли какие-то кушанья.
Хозяин налил вино в три кружки и, показав на них, приглашающе махнул гостям на ковер.
Жест был понятен, но Ивашка медлил.
Парусник тоже отказался. Он не хотел, чтобы люди на чужбине думали худо о русском матросе.
Человек в очках задумался. Он осторожно погладил парусника по плечу и показал пальцем на забор. Вдали в синем небе виднелась двускатная крыша церкви. Хозяин посмотрел на гостей и медленно, словно ставя щепотью точки, перекрестился.
– Православный! – радостно и удивленно выдохнул канонир и, в свою очередь, перекрестился.
Дальше все пошло как по маслу. Гости учтиво ели, пили, крестились, благодаря за угощенье, кланялись.
Подняв кружку с вином, хозяин что-то говорил. Канонир слушал, широко раскрыв глаза и напряженно мигая.
– Человек с умом, сразу видать, – одобрительно кивнул он паруснику на хозяина, – За словом в карман не лезет, так и сыплет.
– Чесма… адмирал Свиридов… Россия, – медленно произнес хозяин и залпом выпил кружку.
Парусник и канонир последовали его примеру.
– Да, большое под Чесмой было сражение, – подтвердил парусник. – Весь турецкий флот наши сожгли, должно быть, там?
Он протянул руку на восток.
Хозяин немного отвел его руку к северу. Потом снова поднял кружку и сказал:
– Адмирал Ушаков! Ура!
– Все понимают! Все! – в восторге воскликнул Ивашка. – Какой народ понятливый!
– Сколько времени прошло, – заметил парусник, – а греки все помнят. Добрую память наши оставили! – добавил он с гордостью.
– Значит, и мы должны соблюдать себя как надо, Трофим Ильич.
– Известное дело.
