– Соединенная эскадра должна освободить тех, кто порабощен сильным врагом. Сколь же позорным будет зрелище, если люди разбегутся по подвалам и погребам при одном виде своих освободителей. Честь русского флага была бы непоправимо запятнана, и успех самой кампании поставлен под сомнение, ежели понимать под ним не одно покорение крепостей, а все будущее устройство островов.
Он выдержал паузу и добавил:
– Ежели вы не согласны со мной, ваше превосходительство, то предлагаю вам условиться о месте встречи у Венецианских островов. А теперь эскадра моя пойдет особо от вашей.
Оранжевая полоса заката, точно ковер, легла на пол каюты. Кадыр-бей наступил на нее, желая приподняться с кресла. Острие высокого белого тюрбана турецкого флагмана, похожее на толстый рог, едва заметно качнулось и заняло прежнее положение.
Истинно счастливым был только тот, кто ничего не делал. Кадыр-бей видел по холодному взгляду русского адмирала, что решение его неизменно. Ежели эскадры пойдут врозь, может произойти масса самых гибельных случайностей и не будет никакой возможности из них выбраться. А самый факт разъединения флота вызовет такой гнев султана, что нельзя будет поручиться ни за что, даже за голову Кадыр-бея. Сколь ни безрадостна эта жизнь, где нет ничего надежного и верного, но головы все-таки жаль. Да, в сущности, из-за чего он так хлопочет о престиже, которого все равно нет? Задача, порученная адмиралу Кадыр-бею, состояла в том, чтобы благополучно начать и окончить военную кампанию. Все остальное можно было поручить случаю и воле аллаха.
Без всякого перехода, нимало не заботясь о достоинстве, Кадыр-бей сказал:
– Великое дело наше требует твердости. А потому объявляю я всем подчиненным моим смертную казнь за каждую обиду, нанесенную мирным жителям. Приказ мой будет прочитан на всех кораблях. Мир да будет на следующих пути прямому!
Начальник острова Хиос очень живо и горячо воспринял добрые желания адмирала Кадыр-бея. Ранним утром несколько чаушей[23] были посланы возвестить жителям о том, что они немедленно должны открывать лавки и дома, ибо султан и все слуги его полны к ним благоволения..
Солдаты стучали в двери и окна рукоятками сабель и ружейными прикладами. Стук этот в ясной тишине утра напоминал предсмертную дробь барабана. Бледные обыватели отворяли двери, женщины смотрели в щели окон.
А чауши, поднося приклады к лицам мужчин, внушали им, что бояться нечего, что милость Кадыр-бея неистощима, а те, кто усомнится в этой милости, будут отправлены в яму.
Когда чауши удалились, наступила тишина.
Трудно было сказать, что она значит. Воспоминания о резне, устроенной турками четыре года назад, были еще слишком свежи.
Спокойствию прежде всего поверили дети: они возобновили уличные игры. Затем начали показываться мужчины и старые женщины. Одна за другой открылись лавки.
После полудня к берегу причалили две шлюпки с русскими офицерами и матросами. Два офицера подошли к маленькой лавчонке. Здесь торговал табаком известный всему городу своей словоохотливостью грек Германос. Офицеры были очень учтивы, а один из них даже оказался греком с острова Кандии. Германос сам имел на острове Кандии знакомых и родственников. Не знавал ли господин Метакса владельца прекраснейшего виноградника Костаки? Это двоюродный брат Германоса и один из лучших людей на всем Востоке. А может быть, господин Метакса припомнит синьора Капелло? Что? Он ищет лоцмана Кеко? Кто не знает Кеко!
Русские матросы ходили по лавкам, рассматривали рубахи, женские платки и на редкость понятно объяснялись пальцами.
Скоро все жители Хио узнали, что соединенная эскадра идет освобождать Ионические острова и что командует ею русский адмирал. Поэтому, когда часа через два подошли турецкие шлюпки, никто уже не боялся.
Лейтенант турецкого флота Ибрагим прогуливался с Метаксой и Шостаком. Правую руку он все время держал за бортом короткой сиреневой куртки. Талия его была два раза обернута белым шарфом с красными полосками. Из-под шарфа ниспадали красные шаровары, в каждую штанину которых можно было посадить не меньше двух человек.
Ноги, обутые в красные чувяки, двигались легко и порывисто, словно в их икрах были пружины.
– Вас удивляет, что от нас бегут, как от чумы? – меланхолично спрашивал Ибрагим. – В нашем отечестве мы всегда с кем-нибудь воюем. Мы ежегодно устраиваем набеги на собственную страну и опустошаем ее так же, как сделал когда-то Магомет Второй с Византией.
– В чем же причина, сударь?
Лейтенант улыбнулся и пожал плечами:
– Кто может объяснить это? Такова судьба.
Метакса видел, что лейтенанта обуревают какие-то не свойственные его положению мысли. Ему очень хотелось узнать их, но каждый раз, замечая его намерение, Ибрагим закусывал тонкий ус и начинал говорить о другом.
Сейчас он сказал:
– Сегодня день единения. Кто знает, повторится он или нет? Пойдемте пить шербет[24]. Я очень рад узнать вас. Я всегда любил русских.
