Из сада виднелись горы, похожие на облака. На кресте церкви сверкали золотые капли заката. Вычерчивая на синем фоне неба черные линии, над деревьями проносились ласточки. Хозяин пел, ударяя в бубен, а старуха сидела перед ним и щелкала в такт пальцами.
Через час, очень довольные и веселые, канонир и парусник направились к пристани. То, что незнакомый и, видимо, почтенный человек так радушно принял простых матросов, внесло нечто новое в понятия парусника об отношениях людей. Служебная и сословная иерархия не допускала подобной вольности ни дома, ни на корабле. Были и среди офицеров люди, которые очень хорошо относились к паруснику, был даже такой человек, как адмирал, который по-своему любил его. Однако никто из них не считал его равным, не ел с ним за одним столом. Да и сам он полагал, что так и должно быть, что «господь лесу не уравнял, не то что людей». А человек в очках, судя по всему, думал иное.
«Совсем как Петр Андреевич! Где-то он нынче? Хорошо, что такие люди на свете есть», – размышлял парусник.
– Стойте, Трофим Ильич, – прервал его мысли канонир. – Ведь вот мы у грека были и с ним разговаривали?
– Разговаривали, хоть и не бойко.
– А почему бы нам и с туркой не поговорить?
– Какой же может быть разговор с туркой?
Под влиянием ли вина, выпитого в гостях, или от убеждения, что необычная доброта хиосцев не таила в себе никакого подвоха, Ивашка стал уверять парусника, что человек может понимать любой язык, притом без всякого ученья.
– Простой разговор и турка поймет, – убеждал канонир. – Как пить дать. Да вот смотрите, Трофим Ильич, я сейчас с туркой разговаривать буду.
Они вышли к берегу.
Турецкий матрос, которого они оставили старающимся над устрицами, все еще сидел на корточках на том же месте. Только кучка ракушек около него значительно выросла.
Ивашка спрыгнул с обрыва. Матрос только поглядел на него и продолжал свое занятие. Канонир тоже опустился на корточки. Ему казалось, что в таком положении турок легче его поймет.
– Эй, эй! Добрый человек, – сказал он, тронув матроса за плечо.
Турок поднял голову, шмыгнул носом, вытер его рукой и вопросительно уставился на русского матроса.
Ивашка показал на кучу устриц. Выражая неодобрение, он поджал губы и потряс головой.
Турок некоторое время думал. Потом широко улыбнулся и положил оставшиеся нетронутыми ракушки на колени канониру.
Ивашка был несколько озадачен.
– Велит попробовать, – объяснил он, адресуясь к паруснику, который сидел на обрыве, свесив ноги, и с любопытством наблюдал упражнения Ивашки в турецком языке.
– Так ты отведай, – посоветовал, смеясь, парусник.
– Нет, братец, – сказал канонир и обернулся к турку. – Спасибо на ласке, только нам не годится. Да мы уже и выпили и пообедали, так что ничего больше душа не принимает.
Ивашка стряхнул с колен ракушки, вытаращил глаза и провел рукой по шее, желая показать, что сыт по горло.
Добродушное лицо турка мгновенно помертвело. Что-то бормоча непослушными губами, он схватил рубаху и засаленный рваный шарф, потом одним махом вскочил на обрыв. Перед Ивашкой мелькнули голые пятки матроса.
Обомлев, канонир смотрел ему вслед.
– Знатно ты, братец, по-турецки говоришь, – язвительно усмехнулся парусник. – Турки-то уж и не видать. Как нахлыстанный умчался.
– Да что я худого сказал ему, Трофим Ильич?
– А по шее зачем провел? Выходит, повесить посулил. У них на кораблях нынче приказ читали, что ежели кто жителя обидит или что чужое возьмет, того на рее повесят.
– Смеетесь вы, Трофим Ильич!
– Нет, брат, не смеюсь. Да и не смешно совсем. Идем-ка восвояси.
Парусник встал и неторопливо начал спускаться к пристани.
Канонир побрел за ним, мрачно посапывая. Турецкий язык, как оказалось, был куда сложнее греческого.
Закончив донесение императору, Ушаков потянулся и спросил Балашова:
– Много перевели?
– Где же много, Федор Федорович! Времени не хватает.
– А вы постарайтесь уложить время ваше, как мой Степан укладывает чемодан. Набьет до отказа, кажется, больше не всунешь, а он попрыгает по крышке, глядишь, и еще войдет.
Балашов переводил конституцию Рагузской республики. Предполагалось ввести ее на Ионических островах после освобождения их от французов, если жители не пожелают какого-либо иного государственного устройства. Ушаков хотел подготовиться к незнакомой ему роли законодателя и тщательно изучал каждый параграф конституции, переведенный Балашовым.
В делах военных все было ясно, стройно, привычно. Когда же вставали перед Ушаковым вопросы государственного или социального устройства, он чувствовал, что никак не может выбраться из противоречий. А ведь предстояло создать на островах прочное правление. Конечно, было вполне возможно, что придется изменять многие установления конституции или придумывать новые.
