Матросы, канониры и солдаты гренадерского батальона с орудиями, зарядными ящиками и ломами на плечах проходили мимо адмирала. Трое босых черных греков шли впереди, указывая, где удобнее и легче пройти. Всего греков собралось около двух рот. Они тоже готовились к приступу и подставляли свои гибкие спины под тяжелую артиллерийскую поклажу.
– Как держишь? Плечо сотрешь! – сказал адмирал молодому матросу, несшему ядра. И он поправил сильной коричневой рукой парусинную лямку, врезавшуюся в плечо матроса.
– Сдюжаешь, Иван? – спросил Павел канонира, который прилаживался, как удобнее нести орудие.
– Да уж коли надо, так чего же говорить, – отвечал канонир. – Сдюжаем.
Он любил свою силу и сам первый приходил в восторг, когда его железные пальцы сгибали серебряный рубль. Ему скоро надоело взбираться на кручи и спускаться вниз, как это делали все. Он начал совершать рискованные прыжки. Капрал сам был не рад его азарту. Но то, что огромная фигура канонира все время маячила впереди, ободряло матросов.
Дорога действительно стала очень трудна. Ноги то и дело скользили по камню. Упершись подошвой в выемку, надо было очень осторожно и тихо переносить с одного места на другое свое тело и тяжелый груз. Соразмеряя шаги, выбирая камни, на которые можно было бы опереться, Павел наблюдал, как ползком, осторожно съезжая вниз, двигались впереди и за ним его канониры. Потом едва заметная тропинка опять уводила вверх, и тогда он видел выше себя то подошвы, то руки, то мешок, готовый скатиться ему на голову. А под ним все дальше проваливалась синяя кайма залива и корабли, у которых словно обрубили мачты.
Стены крепости вырастали среди голых камней четкими, ясными линиями. Мотались на ветру пучки трав, росших на вершине стен, словно волосы на чьем-то упрямом лбу. Павел не сразу догадался, что это не трава, а тощие кусты. До крепости было еще не так близко. Предстоял спуск в ущелье, где с камней, точно слезы из глаз, капала вода. Потом начался опять подъем и снова спуск. Но и тут, как во всем, Павел хотел быть первым. Он всегда хотел быть первым на том долгом пути жизни, который выбрал много лет назад.
Канониры остановились и, поминая то Бога, то черта, то родителей, спорили о том, как лучше спускать пушки. Павел поспешил к ним, но встретил неожиданное препятствие. По узкой каменной тропке, балансируя и руками и всем корпусом, взбирался канонир Ивашка. За ним, тяжело дыша, докрасна опаленный ветром, карабкался капитан Шостак.
Путь был для него много трудней, чем для матросов. Манжеты его уже изорвались, в мундир въелась красноватая порфировая пыль. Ухватившись за шершавую выбоину, Шостак пытался занести ногу на крохотный уступ. Но ноги его были коротки, и отшлифованная камнем подошва скользила. Поняв, что он мешает Павлу пройти, Шостак сделал отчаянное усилие подкинуть свое тело, но нога его сорвалась, и он скатился на несколько шагов вниз, ободрав колени и сильно ударившись о камень подбородком. Боль привела его в полное бешенство.
– Проходи! – крикнул он Павлу.
– Э-о! – соболезнующе отозвался Ивашка, несмотря на двенадцать лет службы, постоянно забывавший казенные слова. – Пособлю сейчас.
– Пошел прочь! Ступай! Скотина! Боров! Чертова табакерка! – заревел Шостак, сплевывая кровь.
– Ничего! Со всяким бывает, – успокаивал его канонир, входя в положение человека, который был так мал, что едва доставал ему до плеча.
Он покрепче уперся ногами, чтоб пушка не рванула его вниз, и протянул Шостаку большую крепкую ладонь.
– Упритесь, ваше высокоблагородие, – сказал он.
– К черту! Нянька тоже! – орал Шостак. Он не мог допустить даже мысли, чтоб его, такого лихого командира, кто-то волок, как куль с овсом.
– Простите, ваше высокоблагородие, – сказал Павел, делая вид, что хочет обогнать командира.
Он незаметно подставил свое колено так, чтоб Шостак мог на него опереться. Офицер взлетел на уступ и, ободренный неожиданным успехом, более благожелательным и веселым голосом крикнул:
– Вперед, ребята! Молодцы!
Когда капрал Очкин добрался до места будущей батареи, Ивашка уже встретил его с котелком в руках. В котелке плескалась чистая холодная вода. Ивашка никогда по собственному почину не оказывал услуг начальству боясь, как бы товарищи не подумали, что он «подлещается». Его дружеская заботливость доказывала, что он все еще считает Павла своим человеком и что капрал уж не так далеко продвинулся по служебной лестнице. И Павел отказался от котелка, хотя ему очень хотелось пить.
Пока устанавливали батарею, незаметно скатилось за море солнце. Ущелье, где бежала вода, наполнилось туманом, как дойник молоком. Синевато-белый пар так и клубился под ногами. Павел оглянулся на рейд, где стояли корабли, и удивился тому расстоянию, которое прошел. Недаром так уныло повисли усы у турецкого адмирала. Его артиллеристы только еще добрались до утеса, и, вместо того чтоб устанавливать орудия, стояли на коленях и припадали к земле. Могли бы кончить дело, тогда и молиться.
