Павел сам молился утром и вечером, но он редко думал о Боге в другие часы дня. Глотая холодную кашу, он вспомнил о дошедшем до него слухе, будто бы солдатам и матросам будут давать орден Святой Анны. Орден этот жаловали только офицерам, но лейтенант артиллерии дал понять Павлу, что будут награждать и солдат. Капрал с удовольствием думал сейчас о том, что за сегодняшнюю операцию он может рассчитывать на награду. Недаром адмирал подзывал его сегодня к себе, чтоб пристыдить турка. А уж адмирал не забывал людей, которых ценил.
Павел усмехнулся, не переставая есть. Придет его час, когда и он станет настоящим человеком. Тогда Ивашка уж не поднесет ему свой котелок.
Уставшие за день канониры не заметили, как пролетела ветреная, полная шорохов ночь.
А как только первые проблески света коснулись высоких стен крепости, капитан Шостак поднялся со своего холодного каменного ложа. Припадая на посиневшую от ушиба ногу в разорванном чулке, он встал во весь рост и нахлобучил на затылок смятую треуголку.
– Будить! – по обыкновению коротко приказал он.
И еще не успело заалеть небо, как первый залп орудий докатился до города Цериго.
Крепость Капсали оделась дымом и каменной пылью. Сначала залпы следовали один за другим с разными промежутками, потом, то отставая, то нагоняя, путая их ритм, к ним присоединялись раскаты турецкой батареи.
С первыми лучами солнца им ответили батареи крепости.
Очкин безошибочно и точно направлял огонь своих орудий. Он сохранял уже в течение многих лет славу самого бравого артиллериста по быстроте и меткости стрельбы. Он муштровал орудийную прислугу до одури, и люди работали у него, как машины.
– Не жалеешь ты людей, Павел, – не раз говорил ему парусник.
Но Павел не жалел и себя, а потому совесть его была спокойна.
– А людей, Трофим Ильич, не для жалости во флот берут, – отвечал он, твердо уверенный в несомненном превосходстве своего практического разума над пустым и ненужным мечтательством парусника. – Ежели б у нас богоугодное заведение по морям плавало, а не боевой корабль, то и я бы для спасенья души постарался.
Парусник умолкал, не желая продолжать разговора с человеком, слишком ясно показывавшим, что мнения его сложились окончательно.
Французские ядра осыпали капрала и канониров красными колючими осколками порфира и ссохшейся землей. Разрывались бомбы, и камни летели вниз, гремя и подскакивая по уступам горы. Ветер горячими рывками хлестал по телу. Далекая гладь моря блестела и переливалась, как жидкое стекло.
Подбежавший солдат позвал Павла к капитану. Адмирал приказал усилить батарею новыми орудиями. Их уже поднимали на утес. Вероятно, Павла звали, чтоб он распорядился их установкой.
Придерживая рукой сумку, капрал побежал на зов. Надо было спуститься в небольшую расселину и потом снова подняться туда, где расположился командный пункт.
В ту минуту, когда Павел спрыгнул в расселину, над головой его послышался знакомый свист. И в следующее мгновение прямо перед ним, в двух шагах от его тела, упала и завертелась, как волчок, разрывная бомба.
Капрал ясно видел ее дымящееся горячее «очко», вращавшееся перед ним, точно чей-то яростный, выкатившийся из орбиты глаз. Хвост белых кудрявых завитков тянулся от запальника, свиваясь в кольцо, и бомба с зловещим шипением подкатилась под самые ноги Павла.
Тут не было спасения. В узкой расселине, как в мышеловке, не за что было укрыться, некуда спрыгнуть или убежать. Тошная, горькая муть вокруг заволокла весь мир, и Павел, как в тумане, увидел в сияющей щели кусок залитого солнцем рейда, темные корпуса кораблей и нестерпимо сверкавшую воду. «Вот и конец всему», – подумал Павел с каким-то стремительным, уже вырвавшимся из времени и жизни спокойствием. Но он привык мгновенно соображать, мгновенно делать.
В ту же секунду тело его напряглось и сжалось, как пружина. Павел наклонился, схватил бомбу обеими руками и с неведомой дикой силой бросил ее в эту висящую в темном тумане, сверкавшую солнечную щель. Почти тотчас же раздался взрыв и за ним грохот камней, катившихся по косогору.
Павел стоял еще с поднятыми руками, вытянутыми вперед при броске бомбы. Он понял, что скинул свою смерть и что это она в бессильном бешенстве гремит по камням, скатываясь к невозмутимому, спокойному, как небо, морю.
– Молодец, Очкин! – услышал он среди наступившей тишины голос капитана Шостака и, подняв голову, увидел бьющийся на ветру офицерский плащ.
Шостак стоял на уступе скалы, куда должен был подняться капрал, и махал ему шляпой. Только сейчас Павел почувствовал, как горят его сильно обожженные руки и как мягкими порывистыми толчками бьет в груди сердце.
– Молодец, Очкин! – кричал Шостак. – Орел, Очкин! С такими мы сто Капсалей возьмем. Смотри, твоя работа.
