– Не торопись. Граф Макри болен. Ты отнесешь их настоятелю церкви святого Николая. Сыновья мои тоже послужат делу и доставят воззвания людям, которые распространят их по острову.
– Ты говоришь, русские заняли Цериго? – повторил Алеку.
– Кеко прибыл от них, от самого адмирала. – Всегда насмешливое, надменное лицо горбуна сейчас выглядело мягким и добрым. – Еще несколько дней, и твой Георгий придет домой.
Несколько дней?.. В любой из этих дней французы могут расстрелять сына Алеку. Ведь дни не побегут, словно кони, которых бьют кнутом. Они пойдут своим обычным неторопливым шагом. А ведь для того чтобы человек перестал жить, достаточно одного мгновения.
– Давай бумаги! Давай! – нетерпеливо просил Алеку, протягивая руку. Ему казалось, что чем скорее он отнесет их, тем скорее настанет день, когда он обнимет своего сына и вздохнет свободно.
За плечами Алеку будто выросли крылья. Он торопливо шел среди садов и виноградников по седым от лунного света тропам, не обращая внимания на острые камни и комья сухой земли, на которые ступал босыми ногами. Одну руку он все время держал за пазухой, куда спрятал оба пакета, полученных от Нерадзакиаса, то и дело нащупывая их. Он не умел читать, но тем не менее несколько раз вынимал пакеты и разглядывал черные знаки, поставленные, вероятно, рукой самого русского адмирала.
Из садов пахло сухой листвой, от какого-то жилья тянуло дымом. Ночь была тихой и теплой. Сонная луна плыла меж звезд над Алеку, будто сопровождая его. А он торопился, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, думая о том, что в своем письме русский адмирал обещает ему, Никосу Алеку, спасти его сына Георгия. Он повторял вслух:
– Надо, чтобы ты пришел скорее, адмирал Ушаков. Поторопись, а то будет поздно.
Спиридон Форести давно считал себя погибшим человеком. До французской оккупации вся коринка, отправляемая преимущественно в Англию, шла через его руки. Однако с приходом французов английская торговая контора на острове Занте была закрыта. Убытки достигли такого размера, что Спиридон Форести боялся и думать о них.
Вот почему он люто ненавидел французов, проклинал Бонапарта и французского коменданта острова Занте полковника Люкаса. Комендант обладал неистощимым аппетитом. Объясняя и оправдывая свой аппетит, полковник Люкас ссылался на указание Бонапарта: «Война должна кормить себя сама». Дня не проходило, чтобы он не изобрел какой-либо новый налог, сбор или празднество, которое должны были оплачивать зантиоты. Одной из самых доходных статей полковник считал обвинение в неблагонадежности, а наиболее действенной мерой против неблагонадежных – систему штрафов. Результаты ее оправдывали себя как нельзя лучше. Заподозренные во враждебных чувствах зантиоты щедро оплачивали свои заблуждения, и полковник Люкас время от времени переводил на имя жены в Анкону весьма крупные суммы.
Кое-кто из офицеров французского гарнизона возмущался поведением полковника, иные даже писали Директории. Люкас только усмехался, дивясь наивности людей, которые все еще воображали, что живут в девяносто третьем году, а не в девяносто восьмом. Этим чудакам было мало того, что он не мешал им праздновать свадьбы с гречанками под сенью «дерева свободы», под звуки карманьолы и пение якобинских куплетов. Больше того, он сам, как было принято, ставил в начале каждой бумаги слова «свобода, равенство, братство», хотя знал, что за ними уже давно нет никакого содержания. За пределами Франции люди еще верили в то, что французские войска несут с собой свободу, и продолжали называть французов якобинцами. И те, кто ждал их как вестников свободы, и те, кто боролся с ними, почему-то никак не могли понять, что после казни якобинских вождей якобинцы перестали существовать как реальная сила.
В конце концов полковник Люкас довел Спиридона Форести до отчаяния.
В довершение всего рухнули надежды Форести на адмирала Нельсона. Нельсон ушел из Александрии, но не к Ионическим островам, на что рассчитывал Форести, а в Неаполь. Неужели английский флот испугался французских пушек?.. Почему Нельсон не думает о новой угрозе для островов – о разбойнике Али-паше из Янины?..
По мнению всех, это был разбойник большого масштаба, давным-давно заслуживший петлю. Тем не менее он не только не был повешен, а, наоборот, вешал других. Когда ему было нужно, он признавал власть султана, когда в этом не нуждался, то забывал о его существовании. Пользуясь затруднениями французов и тяжелым положением Турции, почти потерявшей Египет и принужденной усмирять мятеж паши виддинского, Али-паша двинул свои войска на побережье и взял Воницу. Уже несколько дней янычары Али-паши грабили город и убивали его жителей. До сих пор было неизвестно, остался ли кто из горожан в живых. Ужас охватил всех на островах, как только пронесся слух о судьбе Воницы.
