Дом графа Макри казался необитаемым: занавески на окнах были спущены, двери закрыты. Граф, по слухам, болел какой-то неизлечимой болезнью, которая приключилась с ним вскоре после занятия острова французами. Болезнь так приковала его к постели, что он нигде не показывался. Даже обедню священник служил у него на дому.
Между Спиридоном Форести и графом Макри существовала никогда не прекращавшаяся вражда. Макри давно претендовал на роль вождя в деле освобождения Греции. Форести мечтал о такой роли для самого себя. В те времена, когда островами еще владели венецианцы, между приверженцами Макри и Форести по нескольку раз в год происходили настоящие бои. Венецианцы запретили жителям островов носить оружие, поэтому зантиоты дрались камнями. Побоища, в которых принимали участие тысячи людей, назывались «каменными боями». Результатом каждого из «каменных боев» были сотни жертв с обеих сторон. Другие дворянские семьи не отставали в распрях от Макри и Форести, и на острове Занте шла никогда не затихавшая борьба за власть, за влияние, за прибыль.
Французы положили конец «каменным боям», после чего вражда между партиями пошла иным путем. В канцелярии полковника Люкаса не успевали разбирать доносы враждовавших островитян друг на друга.
Когда Форести вышел на площадь, он увидел, что «дерево свободы» охраняли уже не два, а четыре солдата. Обычно веселые и словоохотливые, они теперь стояли, как тумбы. Имея некоторый опыт в «каменных боях», Форести сразу отметил, что на площади, где по вечерам происходили гулянья, женщин было очень мало. Бродили, собираясь группами, люди в темных суконных плащах и грубых башмаках. Пыль на башмаках свидетельствовала, что люди пришли издалека. Они громко жаловались, что нет хлеба, что французы хотят уморить голодом всех зантиотов.
Спиридону Форести по привычке стало страшно. Он неприметно глянул на солдат, стоявших у шеста: слышали они или нет? При виде их каменных лиц он успокоился, но вдруг комок сухой глины попал в шест под самым колпаком и рассыпался над головами солдат.
Часовые вскинули ружья. Трое из них бросились на группу людей в суконных плащах. Люди кинулись врассыпную; через несколько мгновений площадь опустела.
Форести почувствовал себя виноватым, хотя даже в мыслях не принимал участия в оскорблении французской эмблемы. Не побежал он от солдат лишь потому, что не надеялся на быстроту своих ног. Хмурые и озлобленные французы принялись толкать его в спину и гнать с площади. Один из них так ударил Форести, что у него из глаз посыпались искры.
Уверяя солдат в своей непричастности к тому, что произошло на площади, Форести юркнул в первый же проулок и, морщась от боли, выбрался снова на улицу Капо-Ларго, к небольшому, с изящным крылатым портиком дому.
Возле дома стояли нагруженные поклажей ослики и пара коней. Под портиком топтался приземистый рыжий человек в сером кафтане со стеклянными пуговицами и белыми манжетами над красными руками. Тут же сидела на узле женщина в длинной черной мантилье и в похожей на башню шляпе, украшенной гвоздиками и лентами. Форести знал обоих. Это были французский купец Морис Лербье и его жена Люсиль.
Едва ответив на поклон Форести, Морис Лербье отвернулся и прикрикнул на слуг, выносивших из дома вещи. Люсиль, не меняя положения, подняла опухшие красные глаза и совсем не ответила на поклон.
Форести прошел мимо. Тогда Лербье закричал вдогонку ему:
– Вы знаете, я уезжаю в Анкону. Там у меня умер дядя. Он оставил наследство. Так, знаете, нужно…
Он не придумал того, что нужно, и махнул рукой. Однако Форести понял, что скрывалось под нескладной ложью, как понял, что означала усиленная охрана «дерева свободы». Французские купцы бежали с острова, как бежали в свое время англичане.
Какое же чрезвычайное событие гнало их отсюда? Неужели приближалась английская эскадра? Сердце Форести застучало в груди, будто молоток в закрытую дверь. Подобрав свой плащ, он заторопился, сам не зная куда, с одним желанием – узнать как можно скорее, что случилось?..
Двое крестьян с корзинами овощей на спине – один седоусый, второй почти юноша – загородили дорогу, раскинув руки, чтобы не дать Форести пройти мимо них.
Перепуганный Форести отшатнулся, предположив, что они хотят ограбить его среди бела дня. В такие времена можно было ожидать чего угодно.
Седоусый крестьянин, похожий на негра, весело глядя бойкими глазами, которые блестели, словно капли лака, приблизил широкие губы к уху Форести и вдруг громко, как глухому, крикнул:
– Русские заняли Цериго! Знаешь ли ты?
В первую минуту Форести был так потрясен, что не понял, почему встрепенулось его сердце. Впоследствии он не признавался даже себе, что это было радость. Радость, что Али-паша уже не явится сюда, что он будет осаждать Паргу или другие города, но сюда, на острова, не придет.
Не владея ни собой, ни своим голосом, Форести спросил:
– Откуда вы знаете?
Крестьяне поглядели друг на друга и засмеялись.
– Везде читают бумаги. Одну от русского адмирала, другую от святейшего патриарха Григория, – разом сказали они. – Разве ты не знаешь?
