Угадал ли адмирал чувства обоих командиров или ему казалось, что приказания его передают недостаточно быстро, но он стал распоряжаться сам. Если ему не давалась гармония в музыке, то гармонией труда он владел всецело. Он сам знал в себе эту способность и любил ее. Понемногу люди встали каждый на свое место, и дело пошло, как по цепи, звено за звеном, и чем дальше, тем стройнее и лучше.
Ушаков спрыгнул в гичку и приказал грести к лихтеру. Черный борт чуть сочился смоляными крупными слезами. Как тонкая волосяная сеть, бежало по обшивке отражение водяной ряби. И от острого запаха дегтя воздух был еще легче и свежей.
Адмирал почувствовал под подошвами башмаков горячую палубу лихтера. Одну ногу даже чуть-чуть ожгло, потому что подошва проносилась. Но даже это было почему-то приятно. Балансируя, Ушаков пробежал по бревну, которое упиралось в борт фрегата. Оно еще не было закреплено и в тот момент, когда Ушаков приблизился к концу его, накренилось и подалось в сторону. Кто-то вскрикнул за спиной адмирала. Но Ушаков ловким прыжком перепрыгнул на накрененный борт фрегата.
– Батюшка, да что это вы! – неодобрительно закричал Финоген, стоявший по пояс в воде.
Отовсюду к адмиралу протянулись крепкие руки матросов.
Осмотрев фрегат и дав указания людям, Ушаков тем же акробатическим путем вернулся в гичку и вскоре был на пристани.
Подготовительные работы заканчивались. Матросы, посланные в адмиралтейство за бочками, возвратились и дружно найтовили их к борту фрегата.
Но Ушакову уже было недостаточно того, что он лично руководил работами. Его мускулы, тело томились желанием движения, напряжения, борьбы. Поэтому, как только басом заскрипели шпили, натягивая гини, адмирал засучил рукава рубашки, безжалостно уминая плиссированные манжеты, и кивнул матросу, уже положившему руки на вымбовку.
– Не сдужаете, ваше превосходительство, – сказал матрос.
– За собой смотри, братец! – весело крикнул адмирал и налег на рычаг.
То же самое сделали матросы.
Поскрипывая, рычаги начали вращаться, убыстряя свое движение с каждым оборотом вокруг шпиля. Перед глазами Ушакова замелькали, чередуясь, голые ноги матросов, шедших впереди, конец бревна, в который упиралась грузоподъемная стрела, чуть подрагивавшие блоки.
Скоро шея и лицо адмирала покрылись испариной, а на спине взмокла рубашка. Чтоб вытереть пот, не снимая рук с вымбовки, он проводил щекой по своему плечу или засученному рукаву рубашки, и сердце его билось хотя и учащенными, но вольными ударами. Крепкие бревна грузоподъемных стрел высоко вздымались над его головой, и море и высокое небо дышали вместе с ним широким привольем.
– Эгей, Дмитрий Андреевич! – окликнул Ушаков капитана над портом. – Сегодня, так и знайте, за обедом я полбарана съем.
– Мясо жизнь сокращает, – сердито прогудел Доможиров, из служебного приличия также ставший к другому шпилю.
– Полноте, батюшка. Это лекари придумали. Я весь век баранину ем, а посмотрите – вас переживу.
Убегая за уходящей вымбовкой, адмирал перешагнул через натянутый канат и опять налег руками и грудью на рычаг.
– Пошел! – произнес кто-то около Ушакова.
– Пошел, пошел! – закричали кругом.
Деревянные блоки, ввязанные в нижние концы вант фрегата и похожие на сосновые шишки, медленно ползли вверх. Стропы задрожали от напряжения.
Куликов, измученный суетней и страхом, что ему и тут не повезет, с жадной опасливостью поглядывал на фрегат. Он теперь не только не желал, чтобы грунтовы лопнули, но каждый скрип бревен или визг шпиля заставлял холодеть его сердце. Ведь если фрегат не встанет, для него все будет кончено. Только бы он встал, только бы встал, и тогда Куликов тотчас подаст просьбу о переводе в Николаев, подальше от этого человека.
Левый борт фрегата едва заметно поднимался над водой. Близ судна плескались небольшие волны. Они достигали неподвижных, словно прикованных ко дну лихтеров и замирали возле них. От пристани и кораблей, в глубину, уходили длинные темнеющие отражения. Они повторяли все с такой точностью, словно там, под ногами, была вторая киленбанка, висевшая прямо в небе. Флаги на флагштоках не шевелились.
Наконец тень от берега стала густой и захватила пристань. Волна, поднятая рывком выпрямившегося фрегата, подбежала к лихтерам и, журча, отступила. Фрегат стал прямо, юферсы перестали дрожать.
– Шабаш! – закричал адмирал.
– А-а-о! – откликнулись ему с лихтеров, с фрегата, с пристани и как будто из глубины бухты.
Ушаков выпрямился. Мокрое от пота, багровое от натуги лицо его было счастливым.
Прежде чем просить руки самой прекрасной девушки в Севастополе, капитан Саблин считал долгом совести покончить со своим прошлым, «исполненным страстей». Женитьба должна была положить грань между жизнью прошлой и будущей.
