«Ну что ж, хоть этого срама другие не увидят», – думал Трофим. Он был трудолюбивым, исполнительным человеком. Его еще ни разу не наказывали на корабле, пока командиром был Ушаков. Он чувствовал, что капитан Елчанинов озлоблен на него не за паруса, а за что-то другое. И ему было горько, что все благополучие его жизни, как оказывалось на поверку, зависело от того, был ли он под началом у хорошего или у дурного человека. Ведь не лютовал же Елчанинов прежде, пока адмирал не съехал с корабля.
С экзекуцией что-то не ладилось. Распоряжавшийся наказанием мичман оживленно разговаривал с унтером, принесшим линьки.
– Ну, что там копаетесь? – строго, но спокойно сказал Елчанинов.
Унтер ошалело посмотрел на командира и юркнул куда-то за плотную стену стоявших на баке матросов.
– Сию минуту, Матвей Максимович! – сказал мичман. – Сейчас канонир явится. Вы ведь его приказали назначить для экзекуции.
Дело было в том, что профос, обычно исполнявший наказание, три дня назад был свезен в госпиталь. Но капитан Елчанинов имел свою методу обходить в этом деле все затруднения. Наказывать провинившегося матроса не только мог, но и должен был, по его мнению, свой же брат матрос. Это должно было помешать всякому излишнему согласию в матросской среде. Вот почему капитан Елчанинов и приказал назначить на экзекуцию вместо профоса канонира Ивашку.
Но тут-то и возникло совершенно непредвиденное препятствие. Когда вечером, накануне дня наказания, унтер объявил Ивашке о наряде, канонир странно на него посмотрел, хотя и не сказал ни слова. Все знали, что Ивашка относился к паруснику с особой почтительностью, и не удивлялись, что приказание привело канонира в смущение.
Это был молодой парень, огромного роста, силач, который брал двадцатичетырехфунтовое орудие за задние обухи и бросал его прямо на прицел. Он сохранял еще простодушные привычки подростка, выросшего в дремучей глуши Вятской губернии, среди непролазных лесов и темных лесных рек. За эти привычки, а также за полное равнодушие к собственным интересам все считали его простофилей.
– Ну что, простая душа, драть завтра Трофима будешь, – сказал матрос Половников, толкнув Ивашку в плечо.
Половников слыл балагуром, который не пожалел бы родного отца ради того, чтоб почесать язык.
Канонир, как бы очнувшись, медленно посмотрел на балагура. Тихо, серьезно, с несвойственной ему решительностью он сказал:
– Нет, не будет Антонов драть своего брата!
Ответ был столь неожиданным, что матросы, развязывавшие на ночь койки, бросили свое дело и окружили канонира. Уж слишком прост всегда был Ивашка, чтобы от него можно было ждать таких слов. Половников шлепнул руками по бедрам и удивленно воскликнул:
– Милый, да с тебя же три шкуры спустят!
– Ну и что ж, пускай спускают. А рук своих марать не стану. Я свою службу знаю: мое дело у пушки стоять, с неприятелем биться. Драть – это не мое дело, не солдатское…
Никто тогда не принял всерьез слова Ивашки. Но все вспомнили о них теперь, когда произошла непредвиденная заминка. Матросы косили глазами на проход, куда юркнул унтер. Оттуда доносилось его подавленное озлобленное бормотанье. Вот, подталкиваемый в спину, на баке появился канонир.
Через минуту он уже стоял рядом с парусником, белый, как мел. Нижняя челюсть его дрожала мелкой частой дрожью. Унтер-офицер сунул ему в руки крепкий линек и свирепо тряхнул головой.
– Изготовься! – крикнул мичман.
Трофим Еремеев слегка наклонил спину и заложил за голову руки. Унтер встряхнул линьком, удобнее забирая его в свой крепкий красный кулак.
– На-чинай!.. – высоким срывающимся голосом крикнул мичман.
Линек просвистел в воздухе и опоясал плечи парусника. Было видно, как дрогнули его заложенные за голову руки. Красная полоса проступила на коже. Следующий удар был канонира, но Ивашка не двигался.
– Чего ждешь, мерзавец? – яростно крикнул Елчанинов, приблизившись к месту экзекуции.
– Бей! – истошно завопил испуганный мичман. Канонир медленно поднял голову и оглянулся, но не на Елчанинова и не на мичмана, а на молчаливо застывший строй матросов. Он увидел сразу все эти голубые и карие, напряженные и ожидающие глаза, обращенные на него.
– Да ты проснешься или нет, сукин сын? Запорю! – хрипло рявкнул Елчанинов.
Огромный канонир шагнул к нему и положил линек на край обреза с водой.
– Простите, православные! – пробормотал он. – Простите, ваше высокоблагородие! Не могу… душа не принимает.
И, не дожидаясь приказа, он начал стаскивать с себя рубаху.
…Парусника и канонира наказали жестоко. Когда вечером, после экзекуции, оба они, посиневшие и помертвелые, лежали на своих койках, стараясь по возможности не шевелиться, матросы приносили им воду и сухари, а слывший за сведущего в леченье старый плотник намазал исполосованную кожу растопленным салом, смешанным с настоем одному ему известных трав.
– Да как же это ты решился? – удивленно допытывался у канонира матрос Половников. – Сдерут с тебя кожу, простота, как пить дать, сдерут.
