Адмирал видел, что гость его хитрит и что далеко не в таком плачевном состоянии его здоровье. А повадился он ходить и стал так исполнителен тоже не без задней мысли свалить с себя ответственность на другого. Увлеченный постоянными комбинациями по части казенных денег и солдатского продовольствия, Абасов запустил свои военные обязанности, и ожидаемое появление Бонапарта перед Севастополем очень его испугало. Тяжело ворочаясь на диване, он воскликнул с притворным негодованием:
– Вот о нас с вами словно забыли! – и добавил с сердечным вздохом: – Ах, ежели б жива была государыня!
Ушаков не подхватил этой реплики. Он делал вид, что погружен в свое донесение.
Положение было тревожное и неопределенное. Но в таких случаях Ушаков умел терпеть. Он тщательно собирал сведения, приказывал опрашивать все купеческие суда. И вчера узнал от шкипера-грека, что Диван[12] дал приказ о вооружении турецкого флота. Но с какой целью вооружается этот флот, шкипер не мог ответить.
Имея в виду любые возможности, Ушаков держал свою эскадру в полной боевой готовности и собирался снова выйти в море не позднее как через сутки, когда закончится погрузка воды и свежей провизии.
Слава генерала Бонапарта его не смущала. Ушаков полагал, что надо подходить к ней трезво и, главное, без испуга.
Не было сомнения в том, что французы имели прекрасную армию. Но противники их в большинстве случаев были ничтожны. Северная Италия походила на лоскутное одеяло, сшитое из княжеств, маленьких республик и папских владений. Войск там было очень мало, и состояли они из всякого сброда, плохо обученного и еще хуже вооруженного. Более серьезным противником французов считались австрийцы. Но австрийцев, кажется, били все, кому не лень. Так что пугаться французов пока что не приходилось.
И страх этот был неприятен Ушакову и в Абасове и в тех слухах, что ходили по городу.
– Вы бы, полковник, – сказал Ушаков, – занялись обучением ваших солдат да покормили их получше до появления Бонапарта. А что вам тут попусту дремать… царствие небесное проспите.
Полковник вскакивал с места и щелкал каблуками.
– Батюшка Федор Федорович, бейте меня хорошенько. Спасибо скажу.
И, тяжело громыхая сапогами, Абасов уходил.
– Ох, герой! – бормотал Ушаков. – И на что только такие люди родятся? А ведь им числа нет.
Адмирал хотел позвать флаг-капитана, чтоб поручить ему отослать рапорт Мордвинову, когда Балашов сам вбежал к нему в каюту.
– От его величества государя императора пакет!
Ушаков быстро встал.
– Давайте, давайте, Балашов. Теперь каждая минута многого стоит!
Адмирал положил рескрипт перед собой и, опираясь обеими руками на стол, прочел:
«Господин Вице-адмирал Ушаков! По получении сего имеете вы, со вверенной вам эскадрою, отправиться немедленно в крейсерство к Константинопольскому проливу, куда прибыв, пошлите предварительно одно из легких судов к Министру Нашему в Константинополе г. Тайному Советнику Томаре, известя его, что вы имеете повеление от Нас, буде Порта потребует помощи где бы то ни было, всею вашею эскадрою содействовать с ними; и буде от Министра Нашего получите уведомление о требовании от Блистательной Порты вашей помощи, то имеете тотчас следовать и содействовать с Турецким флотом против, французов, хотя бы то и далее Константинополя случилось.
Медленно и неохотно наступал рассвет. Над Босфором скопились облака. Под ними, как в щели, еще лежала мгла, сквозь нее слабо просвечивали красноватые пятна земли и вершины прибрежных скал.
То усиливающийся, то вновь ослабевающий плеск волн слышался у форштевня флагманского корабля. В утреннем воздухе голоса людей были четки, звучны и слышны далеко над водой. Наплывал откуда-то справа островерхий камень. Он так был слит со своим отражением, что казалось – в море стоймя движется темная, почти черная колонна. За ней показались другие, более широкие и приплюснутые колонны.
Однако, когда корабль подошел ближе, подобия колонн постепенно начали дробиться и уплывать по волне, как клубятся и уплывают клубы дыма.
