«Предстоит мне быть политиком, дипломатом, устроителем чужих судеб, – думал Ушаков. – До сих пор я был только моряком, все вопросы высшей важности решались другими, моими начальниками и государями. Я знал одно дело. А теперь? В такой отдаленности от Петербурга, когда указы и повеления станут приходить ко мне через месяц или полтора, я буду один и должен решать все. На этом кипящем Средиземном море мне надлежит все понять, все взвесить и предусмотреть. А может быть, я к тому не пригоден?»
Но адмирал напрасно задавал себе этот вопрос: он задавал его не совсем искренне.
Как только встала перед ним новая и трудная задача, он уже чувствовал, что у него есть силы справиться с ней. Десять лет назад, возможно, их бы еще не хватило.
С Ушаковым произошло то, что часто случается с людьми творческой специальности, которая требует большого опыта, знания людей и умения управлять ими. В двадцать пять лет можно писать хорошие стихи, но нельзя быть хорошим адмиралом. Недаром сорокалетние адмиралы считаются молодыми.
Ушакову пошло уже за пятьдесят, но он не чувствовал даже первых вестников старости. Наоборот, ему казалось, что наступает какое-то особенное время, когда все его способности раскрываются полностью, когда не только надо, но и хочется работать с утра до вечера, жалея лишь о том, что в сутках всего двадцать четыре часа. Долгая жизнь заставила много пережить, много узнать, много подумать. И теперь он должен отдать другим то, что приобрел, и отдать как можно щедрее. Тот, кто дарит наследникам дом или деньги, теряет их и становится беднее, но тот, кто отдает другим свой опыт, свое умение, не теряет ничего, как бы ни был расточителен. На ту широкую арену, на которую приходилось вступить, он вступит уверенно и твердо. Если нужно быть дипломатом, он будет им.
Острые лучи солнца, край которого, как перевернутая вверх килем лодка, показался над морем, ударили в глаза Ушакова. Адмирал с удовольствием почувствовал на своем лице первое теплое дыхание. Порыв ветра прошумел в парусах и затих. Что-то сверкнуло и загорелось ослепительной точкой на стене турецкой крепости. Ушаков так и не мог понять, что это такое. В Турции стекол употребляли мало: окна затягивали материей или делали к ним решетки из камыша.
– Теперь это уже, наверно, наша «Панагия», – сказал капитан Сарандинаки, с нетерпением следивший за входом в пролив.
Легкое судно под всеми парусами, накренившись на правый борт, выскользнуло из пролива и быстро побежало по ленивым утренним волнам.
Ушаков следил за ним, любуясь его быстротой и той ловкостью, с которой им управляли.
«Ну, сейчас все решится», – подумал он. Мысли текли так, как будто бы не было никаких сомнений в том, что султан примет помощь России. Первой задачей после этого, конечно, будет уничтожение французского флота, второй – освобождение от французов населенных греками Ионических островов. Россия не имела баз на Средиземном море, но могла приобрести друзей, а значит, и союзников, порты и гавани которых всегда будут открыты для русских кораблей. Кто же, как не греки, могли быть такими союзниками? Что касалось Мальты, то претензии на нее императора Павла, объявившего себя гроссмейстером Мальтийского ордена, не были безрассуднее таких же претензий Бонапарта. Русскому флоту нужна была опора в Средиземном море так же, как и флоту англичан.
Между тем «Панагия Апотуменгана» подошла к флагманскому кораблю и спустила шлюпку. Через несколько минут на палубу поднялся белокурый офицер, нескладный и длинный, с глазами цвета незабудок, смотревшими сурово и в то же время сентиментально.
– Ну, ну, Тизенгаузен, скорее! – сказал адмирал, когда офицер зашагал по ступеням, которые вели на ют. – Мы заждались вас.
Тизенгаузен заторопился и, споткнувшись на последней ступеньке, подал адмиралу пакет.
– Все благополучно, ваше превосходительство. Его величество султан ждет вас с большим нетерпением.
Прочитав письмо посла, Ушаков сказал:
– Дорогие друзья мои, мы начинаем наш поход. Будем надеяться, что он окажется благополучным и полезным для нашего отечества.
Солнце уже висело ярким блистающим шаром. Последние ночные тени побежали с гор, как испуганный табун, в глубину пролива. Босфор, колыхая взбитую волнами пену, раздвигал перед Ушаковым свои крутые высокие стены.
«А ведь правду сказал Петр Андреич, – вдруг радостно вспомнил адмирал, – в дни испытаний Зубовы и Мордвиновы уходят в тень, ибо ни к чему не пригодны, а люди, преданные отечеству, занимают свое место. Так история внедряет свою нелицеприятную справедливость, отметая все случайное».
«Святой Павел» разрезал своим форштевнем первые струи Босфора. Солнце еще не проникло вглубь пролива, и корабль вошел в синеватую прозрачную тень высоких берегов, покрытых густыми рощами и садами. Верхние паруса были ярко освещены и летели над кораблями, словно косяк сильных крепкогрудых птиц во время перелета. Пролив был погружен в глубокий предутренней сон.
Адмирал оглянулся на следовавшую за ним эскадру и, прищурясь, оглядел турецкие берега. Корабли приближались к крепости.
