Это был, по словам Ипсиланти, знак привета от великого визиря знаменитейшему между князьями мессийского народа адмиралу Ушак-паше, славному начальнику славнейшей эскадры, главе храбрейших.
Как только посланцы великого визиря отбыли, адмирал приказал раздать фрукты командам кораблей.
Английский уполномоченный в Константинополе Спенсер Смит сказал любезно:
– Сэр, мы можем считать осуществленной давнюю мечту лорда Чэтема.[18] Он полагал союз Англии и России основой благополучия народов.
– Я радуюсь, сударь, осуществлению столь доброй мечты, – ответил Ушаков.
Переводчик русского посольства Фонтон переводил слова обоих собеседников так страстно и быстро, что звук его голоса напоминал непрерывное фырканье.
Обходя стол, чтобы занять свое место, Спенсер Смит добавил:
– Ваше имя – залог успеха, сэр. Ваш народ умеет одерживать блестящие победы.
Спенсер Смит высоко ценил любезность. В отношениях личных она рассеивала недоразумения и даже служила заменой искреннего благожелательства, в деловых – смягчала острые углы и подстилала мягкую солому на случай возможного падения. На самом деле он не любил Россию и презирал Турцию, но любезность была превосходным средством, чтобы скрывать это. Вот почему он сказал несколько ни к чему не обязывающих комплиментов адмиралу по поводу его прошлых побед и добавил, что король Великобритании высоко ценит его талант.
Ушаков поблагодарил короля Великобритании и господина Спенсера Смита за столь высокую оценку его заслуг, но английский дипломат не увидел подлинной любезности в слишком спокойных серых глазах адмирала и, пока турецкие представители усаживались в кресла, попытался атаковать его с другой стороны.
– Я не люблю Бебек, – заметил он как бы между прочим, – хотя дворец этот предназначен для увеселения, он скучен. – И неожиданно добавил: – Многие считают панораму Константинополя сказочной, но любой сказке я предпочел бы простые удобства европейского дома и кипу лондонских газет.
– А мне нравится Бебек, – сказал адмирал. – Отсюда открывается широкий горизонт, который всегда приятен глазам моряка.
Великий визирь глядел перед собой томным, усталым взором, поглаживая усеянный рубинами пояс, а сидевший рядом рейс-эфенди старался как можно неприметнее подавить нервную зевоту. Предательская зевота нападала на него в самое неподходящее время.
Камышовые решетки окон были открыты. Темно-синий бархат неба, весь исколотый иглами звезд, висел над дворцом. Потрескивали свечи, из сада врывался в комнату душный запах цветов. Слуги, одетые в красные куртки и шапки, похожие на шары, подавали трубки и кофе в золотых чашечках.
Рейс-эфенди закурил. Его мысли были сосредоточены на одном: как бы не сказать или не сделать того, за что капудан-паша Гуссейн мог обрушить на него свой гнев. С годами Гуссейн становился все раздражительнее, и угодить ему удавалось лишь слепым исполнением его приказаний. В Стамбуле его сейчас не было, он усмирял мятежного виддинского пашу. Потому рейс-эфенди старался предугадать не столько политические выгоды для Оттоманской империи, сколько мысли о них капудана-паши Гуссейна.
В то время как рейс-эфенди мучительно думал, великий визирь улыбался. Он был убежден, что знает в совершенстве мысли капудана-паши Гуссейна и самого султана.
Мягким, льющимся в уши голосом великий визирь предложил приступить к обсуждению того дела, для которого собрались все, кто находился за столом. Он сказал несколько приятных слов, восхвалявших славу, ум и душевные качества каждого участника совещания. Тотчас было отмечено, особенно Спенсером Смитом, что больше всего восхвалений пришлось на долю Ушакова. Следовательно, великий визирь хотел подчеркнуть перед всеми свои симпатии к русскому императору.
Первым заговорил Томара. Его манеры были совсем иные, чем в каюте Ушакова. Исчезла так претившая адмиралу несвоевременная веселость и привычка жевать перья. Томара начал с общих принципов союзников, которым предстояло спасти не только Европу, но и Ближний Восток от алчности Бонапарта, претендующего на порабощение всего мира. Жадности, жестокости и беззаконию французов он противопоставлял бескорыстие, справедливость, законность, руководившие союзниками.
Говорил Томара очень свободно, как будто поверяя добрым друзьям только что пришедшие ему мысли, причем, когда речь шла о французах, в его голосе звучал легкий оттенок грусти, свойственной человеку, скорбящему при виде зла. А когда посол переходил к благородным принципам союзников, голос его был преисполнен твердой уверенности в том, что зло, посеянное французами, будет уничтожено.
– Мой государь, – добавил Томара в заключение, – объявляет через меня всем, что он не ищет завоеваний. Его цель – справедливость и мир. Россия хочет освободить народы, страдающие под игом французов. А освободив их, мы предоставим им право самим управлять своими судьбами.
Усталость исчезла с лица великого визиря. Оно сияло тихим восторгом, хотя заявление императора было передано ему Томарой два дня назад.
