Мы собрали толченое стекло и окурки от папирос, мятые бумажки – сделали мостки – так удобнее купаться – чисто – ноги не поранишь, не завязнешь в грязи – и цветы политы – гражданский поступок – плюс – на маленьком участке – ну да – насколько хватит сил, чем богаты.
Нет-нет. Вы не мешали мне, наоборот – помогли. – Вот, вспомнилось: тяни, молодой человек. Мне было с вами хорошо и даже немножко чересчур весело. – Спасибо…
Поплюй на ладони – не болтай – тяни. Тяжко, трудно – тем лучше, что усилие больше. – Ведь болтовня – страшная штука… Страшная!{322}
Закрыл тетрадь в черной клеенчатой обложке, сказал «до свидания», оставил детям завет на всю жизнь: «Тяни, не болтай, тяни!» Уехал в Варшаву. Это было его последнее лето в Менженине.
В сентябре 1938 года намерение властей запретить масонские организации в Польше было уже делом почти решенным. Не дожидаясь указа, председатель Верховного Совета Станислав Стемполовский, многолетний товарищ Марии Домбровской, покинул ложу. 26 октября 1938 года масоны приняли решение о добровольном роспуске общества. 24 ноября, в четверг, Мария Домбровская писала в дневнике:
Масонство распустилось само из чистого патриотизма, чтобы не усложнять положение правительства и чтобы не получить по морде от польских хулиганов <…>. Несмотря на это, сегодня президент издал декрет о роспуске обществ вольных каменщиков, что, разумеется, создает впечатление, будто масонство распустили по указу свыше, а это неправда <…>.
Каждый из тех, кого гадючья пресса упоминает в нападках и обвинениях (ко всему прочему фальшивых) как масонов, среди своих преследователей – как святой среди свиней. <…> Красота этого «светского ордена» гражданской добродетели и человеческой справедливости не давала покоя политическим грязнулям <…>.
Польша прекрасна и могла бы быть счастлива, не гуляй по ней табун глупых и диких бестий с грязными сердцами и темными, набитыми опилками головами.
Лично я никогда не имела ничего общего с масонством <…>. Но оно дарило счастье людям, которые находили в его нравственной позиции оплот и спасение от безобразного времени{323}.
Девять месяцев спустя началась война. Во время сентябрьской кампании 1939 года генерал Токажевский сражался в армии «Поморье» и участвовал в героической, хотя и проигранной, битве над Бзурой. После поражения он добрался до Варшавы и еще успел принять участие в последнем этапе обороны города. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое сентября в квартире Ванды Дзевоньской на улице Мокотовской, 12 он встретился с мэром Варшавы Стефаном Стажиньским и генералом Юлиушем Руммелем, начальником обороны города. В ту ночь было принято решение о капитуляции столицы. На столе, за которым они заседали, горели свечи в серебряных канделябрах, а в вазе стояли чайные розы. На следующий день на Мокотовскую зашла пятнадцатилетняя Ханя Ротванд и увидела генерала в квартире, сильно пострадавшей от многонедельных обстрелов. «Откуда пани Ванда Дзевоньская достала розы в этом пылающем, разрушенном городе? Я почти уверена, что это она позаботилась о том, чтобы привнести в эту несчастливую, грозную минуту порядок и красоту»{324}, – писала она годы спустя.
Перед тем как была объявлена капитуляция, Токажевский представил собравшимся план организации подпольного сопротивления. Генерал Руммель дал ему полномочия на «проведение дальнейшей борьбы за сохранение независимости и целостность границ». В среду, 27 сентября 1939 года, «брат Торвид» приступил к созданию тайной военной группировки «Служение победе Польши», которая позднее превратилась в Союз вооруженной борьбы, а затем – в Армию Крайову. Сотрудничать с ним вызвались офицеры, которые решили прятаться в стране и бороться, вместо того чтобы идти в рабство к немцам. Среди них были, в частности, подполковник Леопольд Окулицкий и полковник Стефан Ровецкий. Из шестнадцати членов штаба организации четверо принадлежали к ложе «Le Droit Humain»: кроме Токажевского – Янина Карасювна, Галина Кшижановская и Тадеуш Крук-Стшелецкий.
В 1940 году шестнадцатилетняя Ханя, для безопасности сменив фамилию на «Коссовская», включилась в подпольное движение сопротивления. Она работала в авиационной разведке. Жила с матерью на Жолибоже. Корчак часто бывал у них до того, как Дом сирот переместили в гетто. В июне 1944 Ханю арестовали и посадили в Павяк, потом отправили в лагерь в Равенсбрюк. Она выжила. После освобождения вернулась в Польшу, сдала выпускные экзамены в школе, работала в Бюро восстановления столицы.
