В течение года не было ни одного случая инфекционной болезни, мы ни разу не устраивали карантина или принудительного купания.
Со всем доверием обращаемся к Вам с горячей просьбой о поддержке, чтобы детей оставили в доме, с которым нам очень трудно расстаться{379}.
Когда оказалось, что на понимание рассчитывать не приходится, он начал искать подходящее здание за стенами гетто. У него везде были друзья: бывшие воспитанники, семьи, в которых он лечил очередное поколение детей. На первый взгляд беспомощный, он знал, к кому нужен какой подход. 19 октября 1940 года Адам Черняков записывал: «Корчак спросил, есть ли у меня жилье. Добавил, что если нет, он может дать мне фамилию чиновника из Общины, который за взятку даст мне жилье»{380}. Можно не сомневаться, что Доктор использовал все свои связи, чтобы найти лучшее из возможных помещений. Он нашел его на Хлодной.
Улица Хлодная, параллельная Крохмальной, до войны была одной из самых оживленных и привлекательных улиц столицы. Ее называли Маршалковской Западной Варшавы. Улица начиналась в Средместье как продолжение Электоральной, пересекала рабочий и еврейский район Воля, превращалась в Вольскую и выходила за город. Таким образом, она представляла собой главную артерию города, ведущую на запад. На отрезке, лежавшем в пределах Средместья, Хлодная была застроена элегантными многоэтажными домами, по ее центральной части проходило целых пять трамвайных линий, множество людей посещало тамошние кафе, рестораны, кинотеатры. Тех, кто искал удачной сделки или приключения, манил к себе крупнейший варшавский рынок на пересечении Хлодной и Товаровой, на площади Керцеля, известный в народе как Керцеляк.
Когда были обозначены границы «закрытого района», Хлодная получила статус «преимущественно арийской» улицы. В гетто попал только маленький отрезок между Желязной и Вроньей. Поляки были вынуждены освободить дома с 28 по 48 и с 25 по 42. На Хлодной, 33 располагалась Государственная мужская торговая школа имени Юзефа и Марии Рослер. Теперь ей нужно было покидать помещение. И Корчак совершил обмен с директором гимназии, Щепаном Боньковским, отдав в его распоряжение дом на Крохмальной. Обе стороны обещали друг другу заботиться о доверенном им имуществе и вернуться в свои помещения после войны. Здание гимназии было разрушено в 1944 году, во время Варшавского восстания. Дом сирот уцелел, но туда уже некому было возвращаться.
Эмилия Мантойффель, руководительница варшавского Центра здоровья и опеки над ребенком, по долгу службы посетила два еврейских приюта перед тем, как их отправили в гетто, и оставила отчет об этих визитах.
Незабываемо грустный образ являло собой в момент переезда Учреждение для евреев, ул. Вольская, 18. В обшарпанных, холодных залах сидели или лежали ослабшие, вконец отощавшие дети в грязных лохмотьях, с выражением безнадежной покорности в огромных, блестящих будто в горячке глазах. Директор, врач и другие работники уже не производили впечатления нормальных людей. Они старались деланной бодростью побороть глубочайшее отчаяние, в их глазах была страстная надежда на спасение и ужас от осознания того, что оно невозможно. <…>
В Доме сирот на ул. Крохмальной, 92 директор д-р Януш Корчак и его заместительница, п.Вильчинская, поразили меня своей силой духа и самообладанием. Типичный для доктора идеализм не покинул его и сейчас, он верил, что его дети будут спасены, и с наивной верой умолял директора Отдела опеки и здоровья <Яна Старчевского> доставить ему «через зеленую границу», т.е. через подземные переходы, – живую корову, чтобы он мог дать детям немного молока, и несколько бушелей картофеля; подобная доставка была совершенно невозможна в тогдашних условиях{381}.
В начале ноября 1940 года произошло переселение. Вроде бы ничего особенного. С одной улицы переехали на другую, соседнюю. А по сути – из мира живых в ад. Доктор мечтал о том, чтобы переезд стал маршем несогласия и насмешки над приказами – гротескным карнавальным шествием, в котором дети демонстративно несли бы любимые вещи, игрушки, лампы, горшки с цветами, клетки с птицами, миски, кружки и ночные горшки. Это были только фантазии, рожденные в порыве бессильного гнева. В действительности все наверняка произошло спокойно и без показательных выступлений. За порядком, как обычно, следила пани Стефа. Однако ярость Корчака нашла себе выход.
Немецкие жандармы, расставленные у въездных ворот в еврейский район, под предлогом контроля имущества переселенцев воровали что могли. На этот раз они конфисковали мешки с картофелем, которые везли на фуре. А картофель был тогда величайшим сокровищем. Он давал возможность выжить. Поэтому Доктор только одну ночь проспал в новом помещении на Хлодной. На следующее утро он надел свой офицерский мундир и, как обычно, без повязки, пошел на Театральную площадь к дворцу Бланка, в котором заседали оккупационные административные власти, чтобы сообщить об украденном имуществе. По словам Игоря Неверли, гитлеровский чиновник спросил:
– Почему, собственно, это вас заботит?
– Я врач.
