В тот вечер у меня было какое-то дело в последнем квартале Сенной, возле ее пересечения с улицей Желязной. Хотя шел дождь, было необычайно тепло для этого времени года. Темные улицы были полны людей с белыми повязками на плечах. Все они, встревоженные, бегали туда-сюда, как звери в клетке, к которой они еще не успели привыкнуть. Вдоль стен домов, на промокших и измазанных в грязи грудах одеял, сидели стонущие женщины с детьми, которые кричали от страха. То были еврейские семьи, втиснутые в гетто в последнюю минуту, не имевшие никакой возможности найти хотя бы самое малое убежище. В давно уже переполненном районе, где могли поместиться сто тысяч, теперь вынуждены были жить более полумиллиона людей.
На фоне темной улицы виднелись освещенные прожекторами, вытесанные из свежей древесины доски ворот гетто, отделявшие нас от свободных людей{385}.
В течение последующих десяти дней поляки могли входить в гетто без пропусков. Эммануэль Рингельблюм записал, что они приносили хлеб своим еврейским друзьям. Тем, кого вынудили переселиться, поляки присылали цветы.
Корчак вернулся к своим в начале декабря. Позднее он хвастался, что в заключении сдал экзамен на здоровье. «Несмотря на изнурительные условия жизни, я ни разу не болел, не обращался к врачу, ни разу не просил освобождения от гимнастики, которой в ужасе избегали даже мои молодые товарищи»{386}.
В действительности он уже тогда чувствовал себя очень плохо. Как с ним обращались? Сильно ли мучили? Неизвестно. Через несколько недель состоялось заседание суда, на котором его приговорили к штрафу: «Три тысячи или пять тысяч – не помню». У него не было денег, но немецкие врачи на суде добились, чтобы ввиду плохого состояния здоровья его выпустили под залог, который заплатили его бывшие воспитанники: Беньямин Цукер, Гарри Калишер и Бурштын. По другой версии, залог по просьбе Адама Чернякова заплатили двое состоятельных коллаборационистов: Давид Штернфельд и Абрам Ганцвайх. Видимо, позже Черняков хотел вернуть им деньги, но те не взяли.
Суд назначил штраф с рассрочкой выплаты – по пятьсот злотых в месяц. Польский «темно-синий» полицейский доставил Корчаку решение суда лишь через несколько недель, объяснив, что не мог дольше задерживать извещение. По словам Стеллы Элиасберг, Корчак решил не выплачивать штраф. «Пусть сами придут и возьмут, у меня денег нет, сиротских не трону и подарков не приму»{387}. Но эта история не давала ему покоя до конца жизни.
Михал Зильберберг писал, что Корчак, выйдя из тюрьмы, сразу же приказал замуровать главный вход в дом на Хлодной.
Нам это казалось чудачеством, но он хотел как можно сильнее отгородиться от немцев. Выйдя из тюрьмы, очень встревоженный, он просто-таки боялся собственной тени. А наш дом находился у самой границы гетто, немцы были близко{388}.
Боялся? Или, скорее, хотел уберечь детей от контактов с улицей, спастись от постоянных визитов людей, штурмовавших двери с просьбами о помощи, в которой приходилось отказывать. Он мечтал, что в закрытом анклаве приюта им удастся пережить самые тяжелые времена.
Стелла Элиасберг писала:
На Хлодной жизнь детей была прекрасно организована; вместо школы – приходящие учителя, а также уроки Корчака. Ежедневные занятия: швейная мастерская, кружок полезных развлечений, кукольный театр, любительские спектакли для наших воспитанников, их семей и для детей из других учреждений. Главным организатором была п. Клима Крымко, после войны – руководительница варшавского театра для детей. В дни торжеств, когда в синагогу уже нельзя было прийти, траурные службы по погибшим проводились в Доме сирот{389}.
Она не вспоминала о том, сколько понадобилось усилий, чтобы раздобыть средства на содержание воспитанников, число которых вскоре выросло от ста пятидесяти до двухсот. Жители гетто получали продовольственные пайки на двести-триста калорий в день. Минимум, необходимый для работы человеческого организма, – две тысячи четыреста калорий. Поэтому Доктор, приходя в еврейские общественные организации, в зажиточные или влиятельные семьи, уговаривал, просил, умолял дать хлеба, крупы, картофеля для своих подопечных.
Доктор Мечислав Ковальский, тогда – Кон, работавший в Отделе здоровья при Еврейском совете, описывал:
В мой кабинет вошел невысокий, стройный, немного сутулый пожилой человек, с лицом, покрытым морщинами, с небольшой рыжевато-седой бородой и необычайно добрыми, вызывающими доверие глазами. Безо всяких предисловий он рассказал, что детям не хватает всего: еды, белья, лекарств, но прямо сейчас нужнее всего мыло. Мне удалось достать немного мыла, и с тех пор Корчак появлялся у меня довольно часто, но надолго не задерживался. Он всегда спешил, никогда не говорил о себе…{390}
