Первая антивоенная демонстрация, организованная ППС, состоялась в Варшаве уже в феврале 1904 года. А затем все чаще стали появляться на улицах красные флажки, люди кричали: «Долой царизм!», пели: «На баррикады, рабочий народ» и «Плывет над троном наше знамя». Жандармы и казаки разгоняли демонстрантов, применяя грубую силу. Грубая сила пробуждала ответную реакцию. Когда в апреле 1904 года рабочие начали бросать камни в полицейских, варшавский оберполицмейстер позвал солдат и приказал им стрелять по толпе боевыми патронами. Были раненые, один человек погиб, а общество загорелось яростью и жаждой мести. Почти полвека, с апреля 1861 года, русские не осмеливались применить оружие против мирного населения. Несколько дней спустя начали возникать пэпээсовские боевые группы, которые готовились к войне с оккупантами.
«Я никогда не принадлежал ни к одной политической партии. Был близко знаком со многими деятелями политического подполья»{96}, – писал Корчак через много лет. Индивидуалист, идущий своей дорогой, не мог бы подчиняться чужим приказаниям. Его не интересовали абстрактные далекие цели, идеологические споры, борьба за власть. Конечно, он, как и мой дед, принадлежал к «сочувствующим» ППС. То есть платил ежемесячные взносы в партийный фонд, был подписан на подпольные газеты, дружил с социалистическими деятелями. Но он не был наделен темпераментом революционера. Корчак всегда предпочитал строить, а не рушить.
Весной 1904 года общественные настроения накалялись все больше и больше. На праздничные демонстрации 1 и 3 мая пришли толпы рабочих, студентов, даже гимназистов. Михал Круль, студент пятого курса химического факультета Варшавского политехнического университета, по просьбе главы местной организации ППС Юзефа Квятка, трудился над производством взрывчатого вещества и бомб, которым предстояло вскоре взорваться на улицах города. Генрик Гольдшмит, студент пятого курса медицинского факультета Варшавского университета, готовился к экзаменам, писал для «Глоса», давал частные уроки, общался с друзьями.
Круг так называемой прогрессивной варшавской интеллигенции был тогда невелик. Все друг друга знали или вот-вот должны были познакомиться. Система ценностей, царившая в той среде, исключала какую бы то ни было дискриминацию – по национальному, классовому или расовому признаку. Поэтому в том интеллектуальном пространстве так много евреев общалось с поляками на равных правах – явление, невозможное в других сферах общественной жизни.
Он бывал у Нахума Соколова – общественного деятеля и редактора ежедневной газеты «Ха-цефира», выходившей на иврите. Встречал там доктора Людвика Заменгофа, создателя международного языка эсперанто. Доктора Самуэля Гольдфлама – известного невролога и психиатра. Доктора Зигмунта Быховского – тоже невролога, деверя моей бабки. Ходил в гости к Давидам: Яну Владиславу и его жене Ядвиге, урожденной Щавинской. Их квартира, сначала на улице Злотой, потом на Смольной, была в то же время и редакцией газеты, организационным центром Летучего университета, которым руководила пани Ядвига, по будням – лекционной аудиторией, в воскресенье – салоном. Там всегда собирались толпы людей самых разнообразных политических взглядов, равно как и аполитичных деятелей искусства. Там играл на фортепиано, приезжая в Варшаву, знаменитый пианист Генрик Мельцер – деверь пани Ядвиги, дядя будущей писательницы Ванды Мельцер. Станислав Пшибышевский вещал о «нагой душе», будущие коммунисты Адольф Варский и Юлиан Мархевский ссорились с писателем и публицистом Станиславом Бжозовским из-за общественных дел. Зося Налковская – дочь Вацлава, начинающий литератор, «крупная и рослая барышня» «с большими холодными кристальными глазами», – заходила туда сначала с женихом, потом мужем Леоном Ригером, поэтом и публицистом.
Спустя много лет она писала:
Я не знаю, можно ли те приемы назвать литературным салоном или же редакционными собраниями. Среди гостей было много сотрудников «Глоса». Однако приходили также и разные лица из буржуазных кругов, которые тогда понемногу на время революционизировались. В любом случае, тот салон – первый, с которым мне довелось столкнуться, – не был похож ни на один из последующих. В нем царила светлая, ясно различимая идеологическая атмосфера – то, что тогда называлось, и было, независимым мышлением{97}.
В тот беспокойный год, на стыке весны и лета, Генрик Гольдшмит впервые в жизни столкнулся с делом своей жизни. По рекомендации доктора Юлиана Крамштика он с группой еврейских детей из бедных семей поехал в деревню – в Михалувку, на каникулы, организованные Варшавским обществом летних лагерей. Две смены, в мае и в июне, что он провел с детьми в качестве воспитателя, открыли ему глаза на мир, которого он до той поры не знал; с них началось превращение врача в педагога.
