Навьюченный всем этим, он стоял на Петербургском вокзале – в середине мая, за час до отхода поезда. Согласно указаниям, проверил по списку, все ли дети на месте. Убедился, что каждый взял с собой теплую одежду, частый гребень, сумку для вещей и пять почтовых карточек, и посадил в вагон. Если у кого-то при себе были деньги, он брал их и записывал сумму в соответствующую графу книги отчетности, чтобы вернуть по возвращении.
Хорошо известна каникулярная повесть Корчака «Моськи, Йоськи и Срули», которая вышла на Рождество 1909 года. Мало кто знает, что за пять лет до того, с октября по декабрь 1904 года, он публиковал в еженедельнике «Израэлита» репортажи – впечатления от своей первой поездки в Михалувку. В текстах была запечатлена безрадостная правда о маленьких жителях варшавских трущоб, о страшной действительности, в которой им доводится жить изо дня в день. Чувствуется, что автор хотел сразу же записать свои впечатления, прежде чем последующие недели, месяцы притупят их остроту. Он не правил собранный материал, не выстраивал его в фабулу, не собирался издавать его в виде книги, не думал о внутренней цензуре, которой должен бы руководствоваться писатель еврейского происхождения, пишущий для польских читателей.
Читателями «Израэлиты» – польскоязычного еженедельника – были современные евреи, ощущавшие себя членами польского общества, не отрекавшиеся от своего происхождения, но гордые тем, что выбрались из ортодоксального гетто. Он рассказывал об их соплеменниках, которые жили через две улицы от них, в другой исторической эпохе, без единого шанса выбраться из нищеты и цивилизационной отсталости. Напоминал им о существовании улиц Милой, Ниской, Смочей, Паньской, где еврейские лавочники живут грошовой торговлей, ремесленники сидят без работы, спят по дюжине и больше человек в одной лачуге, сырой и темной, вчетвером в одной кровати. Зарабатывают полтора рубля в неделю, часто остаются без куска хлеба. Детей гонят на работу, заставляют нянчить младенцев. Если выдается свободная минутка – сидят в грязных, вонючих двориках, ведь городские власти запретили им входить в городские парки и сады.
У них печальные глаза, бледные лица, большинство из них никогда в жизни не видели леса. И заката. Среди них есть мальчики, которые никогда не играли в мяч, не знают, как растет картошка, как выглядит белка.
– Что это? – спрашивают.
– Радуга.
Подняли глаза и смотрят: красиво… странно, очень странно.
Хватило недели жизни на солнце, на свободе, чтобы из боязливых, грязных, недоверчивых паршивцев они превратились в веселых, полных жизни детей, которые учатся мыться, спать без шапки, смеяться и играть со сверстниками, смело смотрят в глаза, не боятся признаться, если что-то натворили, не дрожат от страха, что на них вот-вот накричат или ударят.
«Как этот маленький Ганчер подбивает мяч! – Прыткий, подвижный – в нем жизни на десятерых хватит! Незначительное движение руки, а мяч под небеса улетает»{100}. Хрупкий Лейб, вопреки запретам беспокойного отца, купался в реке и спал с открытым окном, загорел, распоясался. Прибавил в весе на пять фунтов. Маленький Мотл, сирота, был самым веселым в группе. Спокойный, рассудительный Зисман чистым звучным сопрано на сон грядущий пел песни, которые выучил в синагоге.
Когда Каца называли «Котом Мяу» – тот бил по лбу, когда Карасю кричали «Рыба», тот очень обижался. – Жаба не обращал внимания на прозвища.
Было две Жабы, похожих как две капли воды: старший, «а гройсе Жабеле», – в моей группе. Рыжий, веснушчатый – и такая славная бестия, что невозможно на него сердиться.
– Жаба, вылезай из воды. – Ой, пожалуйста… – Вылезай немедленно. – Ой, пожалуйста!
– Он Жаба, ему положено в воде сидеть.
Именно он, и никто иной, в прошлом году поймал живую белку.
– Покажи руки. – Я больше не буду. – Снова лазил по деревьям. – Я нет, это… – Это деревья по тебе лазили?..
Руки измазаны живицей, штаны и рубашка – картина нужды и отчаяния.
– Ой, парень, плохо тебе придется: повешу на елке или утоплю.
– Я… пожалуйста… я буду слушаться.
Когда говорит – ему не хватает слов, а спрашивает обо всем, что увидит; когда слушает сказки – сидит спокойно, никому и пикнуть не позволит. – Во время нашей войны он первым ворвался в крепость; во время забегов никогда не дожидался своей очереди…
– Скажи правду: ты или не ты?
– Я буду слушаться.
И не соврал…
Как он живет здесь, в городе? Казалось, ему и полей мало… – Откуда и зачем столько жизни в ребенке убогого портного-еврея?..
Грустно…{101}
Молодой воспитатель, защищая еврейских детей, нападал на стереотипы о специфике и неизменности национального характера. Фельетон «Цикербобе» стоит того, чтобы процитировать его:
Меня упрекнули (в личной беседе), что дети в моих зарисовках из жизни лагеря – недостаточно евреи, что это просто дети в деревне, а не еврейские дети.
Замечание совершенно справедливое: и я поначалу искал в них специфически еврейских черт; но что поделать – не нашел. <…>
