Мышинец. Приграничный городок. Рынок. Магазины разграблены, окна выбиты, двери поломаны. Уже есть сожженные дома. Жителей почти нет, евреев нет совсем. Телеги военных обозов, кони, пешие и конные солдаты. Я сказал, что евреев нет совсем – нет, остался один, только один, старый и слепой. Идет через рынок, нашаривая дорогу палкой, чудом обходит телеги, медленно переходит реку коней и людей. Может, у него не было семьи, может, убегая, они оставили старика? Нет – остался, потому что так хотел, остался, потому что в Мышинце уцелели храм и кладбище{150}.
Изнурительные многочасовые переходы отступающих частей, многочасовые стоянки в ожидании приказа, копание оборонных рвов, заграждения из колючей проволоки, грохот пушек, свист пуль, вой разрывающихся шрапнелей, красные как кровь отблески горящих лесов и деревень, голод и смертельная усталость, беспомощные командиры, перепуганные солдаты. Доктор Владислав Пшигода, служивший в том же подразделении, рассказывал, как сильно Корчак ненавидел эту войну. Он продлевал раненым солдатам пребывание в госпитале, посылал их домой в отпуск по болезни, из-за этого у него постоянно возникали трения с командирами, были доносы, подозрения во взяточничестве. Корчаку было все равно. Каждую свободную минуту он делал заметки. «Бывало, что писал на постое, на озере, под сосной, на пеньке»{151}, – вспоминал он в гетто, в «Дневнике». В перерывах между кровавыми стычками Первой мировой войны складывался «Ребенок в семье», первая часть тетралогии «Как любить ребенка» – квинтэссенции педагогических взглядов Корчака. Он был мастером духовной независимости. Никогда не позволял действительности заставить его принять правила игры, в которую не желал играть. Его против воли втянули в абсурдную войну – он прятался в психологической пустыне и писал рецепты создания мира, лучшего, чем тот, в котором ему довелось жить.
Именно потому, что вокруг было столько страданий, он доказывал, что важнейшая задача педагога – охранять ребенка от насилия и страха. Свои тетради с заметками рассматривал как завещание: ведь он в любую минуту мог погибнуть от пули, умереть от одной из распространенных фронтовых болезней: заражения крови, тифа, дизентерии. Поэтому он размышлял так, как привыкли размышлять евреи: буквы вечны, буквы не умирают. Может, уцелеет хотя бы пара страничек, убеждающих читателя в том, как важны для правильного развития человека – а значит, и для правильного развития человечества – такие ценности, как чувство безопасности, уважение к другим, вера в себя, внимание и любовь к близким, жизнь по совести.
В том, что он писал, нет ни капли дидактической фальши, призывающей оберегать самых юных от знаний о жестокости мира:
…как же вы хотите ввести ребенка в жизнь в убеждении, что все на свете честно, справедливо, разумно обосновано и неизменно? В теории воспитания мы забываем, что должны учить ребенка не только ценить правду, но и распознавать ложь, не только любить, но и ненавидеть, не только уважать, но и презирать, не только соглашаться, но и противиться, не только покоряться, но и бунтовать{152}.
Позже, подготавливая книгу к печати, он пояснял свои резкие слова: «Я писал эту книгу в полевом лазарете, под грохот пушек, во время войны; одной программы примиренчества было мало»{153}.
Путь, который проделал Доктор со своей дивизией, перемещаясь из Восточной Пруссии к Варшаве, описан в немногочисленных сообщениях, что он оставил. В начале декабря 1914 года российские войска столкнулись с объединенными немецкими и австрийскими войсками в сражении за Лодзь, который шестого декабря был завоеван немцами. На их пути находился Жирардув, фабричное поселение, известное своими прядильнями, ткацкими мастерскими и красильнями льна. Русские переделали производственные помещения в госпитали. Корчак писал:
Жирардув. В фабричных цехах, больших залах, на всех этажах носилки с ранеными. Дети разносят им чай, ползая или перепрыгивая через раненых и мертвых. В госпитале – умирают от холеры. Смерть там и тут. А в окне маленькой лавки, точно так же, как неделю и месяц назад, склонившись, шьют трое портных: дед, отец, внук. Шесть утра – полдень – вечер – ночь – лампа горит, а они шьют. Вышел приказ выселить евреев – все собирают вещи, бегают – а трое портных, старый, взрослый и мальчик, – сидят и шьют. Разве приказ их не касается? – Еще сегодня, возвращаясь около полуночи домой, я видел их склоненные головы – шили; а наутро лавка была закрыта{154}.
22 февраля 1915 года, пользуясь тем, что его часть располагалась недалеко, доктор Гольдшмит на один день приехал в Варшаву. Он не успел отдохнуть. Ему нужно было решить десятки проблем, согреть своим присутствием детей, панну Стефу, мать. Помимо этого, он нашел время ответить неизвестному корреспонденту. В ответ на заданные вопросы он подробно рассказал, как работает организационная и педагогическая система Дома сирот. Это интересовало Корчака куда больше, чем внешний мир – к которому он тем не менее был вынужден вернуться.
