Но где в этом моя собственная жизнь? Мое собственное прошлое, мое собственное счастье, мое собственное сердце?
Я раздаю мысли, советы, предостережения, чувства, раздаю щедро. <…>
Все для детей, а что для меня?
Они набираются знаний, опыта, моральных принципов, копят запасы – я трачу. – Как дальше распоряжаться резервом собственных душевных сил, чтобы не оказаться банкротом?
Допустим, что у воспитателя нет собственной молодости, которая заявляет о своих правах, семьи, которая его сковывает, материальных забот, которые тревожат, физических недомоганий, которые его беспокоят. – Даже отдав всего себя делу воспитания, он не может не иметь чувств. – Как уберечь их от крушения?
И когда он возвращается в дом, который должен быть его домом и не может сердечно поприветствовать всех, разве он не имеет права улыбнуться одному? Когда вечером он покидает спальню и не может нежно попрощаться со всеми, разве он не имеет права иногда отметить одного или двоих отдельным «Спи, сынок, спи, постреленок»{158}.
Щекотливая тема эмоциональных связей между воспитателями и воспитанниками редко появляется в записях Корчака. Среди десятков детей из Дома сирот, которых он называет по имени или фамилии, есть более или менее славные, покладистые, непокорные; такие, которые запоминаются надолго, и другие, о которых забываешь. Нет ни одной фигуры особо любимого ребенка, а ведь должны были быть и такие. Профессиональная этика не позволяла никого выделять, делать какие-либо личные признания. Тем трагичнее смотрятся две истории, произошедшие примерно в одно и то же военное время, в двух разных местах. Одна в Варшаве, на Крохмальной. Другая на Волыни, под Тернополем. Одна касается Эстерки Вайнтрауб, бывшей воспитанницы Дома. Другая – одиннадцатилетнего Стефана Загродника, сироты из тернопольского приюта.
Эстерка росла в приюте на улице Францишканской, куда в 1909 году устроилась воспитательницей Стефания Вильчинская. Эстерка – в то время двенадцатилетняя девочка, умная и милая, – оказалась бесценной помощницей. Прекрасно находила общий язык с детьми, вызывала у них уважение; она проявила настоящий педагогический талант. Эстерка быстро стала любимицей панны Стефы, ее приемной дочерью. Взаимная привязанность продолжалась и на Крохмальной. Эстерка благодаря помощи Вильчинской окончила гимназию, и как раз перед войной Стефания отправила ее учиться в Швейцарию. Я уже упоминала, что Корчак, уезжая на войну, боялся, что панна Стефа сама не справится с сотней детей. Он написал Эстерке, делясь с ней своими тревогами.
О том, что было дальше, рассказывает история, напечатанная в 1935 году в «Малом пшеглёнде» – она стилизована под дневник воспитанницы, которая проводит военные годы в Доме сирот. История основана на настоящем дневнике или же восстановлена по сохранившимся записям.
Сегодня у нас был необычный день: приехала Эстерка.
Надо будет ее слушаться так же, как п.Стефу. Потому что панна Эдзя, п.Малгося, п.Дора и другие понемножку перестают нами заниматься. Не приходят, не играют и не рассказывают сказок. Наверное, они так же, как мы, голодают и так же, как мы, мечтают хоть раз в жизни наесться досыта.
Эстерке двадцать лет. Ни уродливая, ни красивая. Но улыбка освещает все ее лицо. <…>
Не писала несколько дней, потому что голод не дает сосредоточиться. Когда были русские, мы не чувствовали беды, но теперь немцы порядочно задают нам жару. Старшие девочки говорят, что немцы – великие комбинаторы: даже из глины сделают еду. <…>
Боже, какой сейчас мороз! <…> Панна Стефа говорит, что такой тяжелой зимы не видела уже много-много лет.
На нашей улице есть пекарня и угольный склад. Вечно стоят очереди. Держат в руках талоны и жмутся друг к другу, сейчас десять часов, а они так стоят с шести утра. <…>
Я была бы очень счастлива, если бы кто-то меня любил так, как п.Стефа панну Эстерку. Когда она ее обнимает и целует, мне кажется, что мать не может быть больше привязана к своему ребенку. <…>
Старшие дети все время рассказывают о двух докторах, которые сейчас на войне. Один – президент общества опеки над Домом сирот, другой – директор.
Этот первый доктор, видно, очень нервный и, чуть что, кричит. Даже умудряется кричать на панну Стефу (каково!), но у него доброе сердце, только он такой быстрый, нетерпеливый. <…>
У второго доктора, говорят, лысинка, рыжие усы и острая бородка. Кого он любит, того называет «олухом» и «балбесом». <…>
Этот доктор, говорят, такой же важный, а может, даже важнее, чем п.Стефа. Разве может такое быть, чтобы кто-то знал больше, чем панна Стефа?{159}
