И когда мы начали признаваться ему в любви, он принял это как-то равнодушно, неохотно и сказал: «Господа, меня эти книги уже совершенно не интересуют…»{175}
Мария Чапская:
Этим заявлением он нас ошеломил и расстроил, разговор застопорился, и мы не знали, возобновлять его или встать и распрощаться. Доктор молчал, но через минуту заговорил о деле явно более животрепещущем для него, чем литература, – о Доме сирот на Крохмальной, 92. <…> Просил нас посетить его в этом учреждении, где он с радостью ознакомил бы нас с работой Дома{176}.
Юзеф Чапский:
Было видно, что из-за войны и всего, что он пережил, с того времени он стал большим общественником и все эти декадентские стенания были для него делом уже минувшим, пустячным{177}.
В 1918 году Чапский – будущий художник, писатель, свидетель истории, «легенда нашего времени», как назвал его Чеслав Милош, – еще не чувствовал своего призвания, но искал других способов самовыражения, чем общественная работа. Он отправился в свой собственный, сложный и зачастую драматичный путь, который привел его через «нечеловеческую землю» – в Париж, в бедную мастерскую в Мезон-Лаффит. Больше они с Корчаком никогда не встречались. Зато Марыня, сестра Юзя – так их называли в кругу друзей, – решила, подобно Корчаку, посвятить себя воспитательной деятельности.
Фронт, который четыре года перемещался по польским землям, постоянные эвакуации населения, гражданская война на востоке – в результате всего этого в помощи нуждались два миллиона польских детей. Особенно трагична была судьба тех, кто стал жертвой революции на Украине, где ежеминутно сменявшие друг друга нападающие стороны опустошали имения, города и деревни. Потеряв родителей и близких, дети попадали в украинские приюты, где они прозябали, гибли от голода и эпидемий. С трудом найденных детей свозили в Польшу целыми вагонами.
На месте помощь предлагали самые разные общественные и благотворительные организации. Прежде всего – созданный в 1916 году Главный опекунский совет, который занимался поляками, прошедшими войну. Черпая средства из сборов и заграничных дотаций, он создавал кухни для бедных, где голодающие бесплатно получали горячую пищу; выдавал нуждающимся одежду, деньги, лекарства; посылал передачи военнопленным и тюремным заключенным; организовывал общежития для молодежи и приюты для детей. Он помог выжить тысячам людей. Возрожденный во время Второй мировой войны, Опекунский совет остался в благодарной памяти поколений. Однако с самого начала он был предназначен для краткосрочной деятельности и не мог ничего поделать с нечестностью и воровством временных сотрудников.
Подопечных в возрасте от восьми до восемнадцати лет селили в наспех построенные, холодные, грязные помещения, где не было элементарных удобств, медицинского контроля, опекунов в настоящем смысле слова. Дети голодали, у них не было одежды, белья, собственных кроватей. Об их отчаянном положении объявила, с присущей ей горячностью, Стефания Семполовская, сама назначившая себя представителем всех тех, с кем поступили несправедливо. Она посещала детские дома на Маршалковской, на Гжибовской; католический приют Святого Иосифа на Крохмальной, которым руководил Женский рабочий кружок; сиротский приют на Черняковской. В цикле репортажей из этих мест под пафосным заголовком «Требую ответа за судьбу миллиона»[28] она писала о детях, растущих в атмосфере насилия, обмана, воровства, проституции; детях, «в чьи сердца жизнь заронила одно чувство: ненависть к человеку»{178}.
Летом 1918 года из Киева эвакуировались Марина Фальская и Мария Подвысоцкая, забрав с собой группу воспитанников с улицы Богоутовской. Они собирались найти семьи мальчиков, а тех, у кого не было родных, поместить в опекунские учреждения. Часть из них попала на Черняковскую, в описанный Семполовской гигантский распределительный центр, который вмещал в себя около тысячи человек, но не мог обеспечить своим обитателям ни базовых условий для жизни, ни безопасности. Фальская, бессильная изменить тамошние условия, начала искать другие возможности педагогической работы.
