Осенью 1918-го время ускорило свой бег. В Германии, истощенной войной и доведенной до отчаяния фронтовыми неудачами, вспыхнули революционные мятежи под большевистским лозунгом «Вся власть рабочим и солдатским советам». Чтобы избежать кровопролития, императора Вильгельма II убедили отречься от престола. Он отказался от короны и сбежал в Голландию. Таков был конец Германской империи. В берлинском парламенте социал-демократическое правительство объявило о том, что родилась новая республика. Очередную американскую ноту с требованием перемирия они приняли с радостью, как единственный выход из безнадежной ситуации.
8 ноября 1918 года на лесной поляне вблизи французской деревни Компьен, в купе поезда маршала Фоха начались французско-немецкие мирные переговоры. Немцы долго не хотели соглашаться на поставленные им жесткие условия перемирия. В конце концов им пришлось подчиниться.
11 ноября 1918-го в пять часов утра было подписано соглашение о прекращении огня. Закончилась самая кровавая в истории война. Весть молниеносно разлетелась по всему миру. Замолчали пушки и ружья на всех фронтах. В костелах зазвонили колокола. На улицы европейских городов выбежали взволнованные люди, на разных языках выкрикивая одни и те же слова: «Да здравствует мир».
Днем ранее, 10 ноября 1918-го, в пять утра в Варшаву инкогнито прибыл Юзеф Пилсудский, которого немецкие власти выпустили из крепости в Магдебурге. На вокзале его встретили только посвященные в тайну: князь Здзислав Любомирский – глава Регентского совета – и группа товарищей по оружию коменданта Пилсудского, бывших легионеров. То было холодное, дождливое воскресенье. Варшавяне узнали о его приезде только в десять часов, выйдя из костела. Под домом на улице Монюшки, где он поселился, собралась толпа. Началось разоружение немецких войск. Солдаты, вдохновленные революционным настроем в России и Германии, стихийно создавали солдатские советы и сами передавали полякам оружие и амуницию.
11 ноября 1918 года Регентский совет передал Пилсудскому, как временному главе государства, военную власть.
Шестнадцатилетней Хане Морткович – моей будущей матери – первые дни независимости запомнились так:
Нас не выпускали из школы на улицу, и только свесившись из окна, взглядом, сердцем, энтузиазмом стремясь наружу, мы принимали участие в непривычных, переломных событиях. Там, внизу, толпился разгоряченный люд, время от времени раздавались возгласы и крики «виват!». Мальчики из школы, подростки немногим старше нас, расстегивали ремни и забирали штыки у немецких солдат, которые покорно отдавали их прямо в руки. Лица разоруженных оккупантов не выражали ненависти, протеста, а из их губ доносились облегченные вздохи, выражения согласия. Красные социалистические кокарды запылали на мундирах, а трепетание бело-красных знамен заполонило все небо.
В течение тех нескольких замечательных дней не было ни грома выстрелов, ни трупов и раненых. Никто не жаждал мести, насилия, убийства. Обе стороны избегали ненужного кровопролития. <…> Оккупационные власти покорялись полякам, как бы чувствуя за собой вину{179}.
Ганс фон Безелер, немецкий генерал-губернатор Варшавы, беспомощно смотрел из окон королевского замка – где он жил уже три года – на то, что происходило на улицах. Вечерами сжигал в камине свою корреспонденцию. Двенадцатого ноября, переодевшись в штатское, он тайком выбрался из своего обиталища; снаружи его уже ждала машина, на которой он проехал над Вислой, сел на польский корабль и поплыл в Торунь. Оттуда перебрался в Германию.
Немецкие войска покинули столицу. Варшава была свободна. Краков еще раньше выгнал австрийцев. Восемнадцатого ноября было создано первое правительство независимой Польши. Премьер-министр Енджей Морачевский писал:
Невозможно передать того упоения, той безумной радости, которая охватила польский народ. Исчезли границы, разделявшие Польшу сто двадцать лет. <…> Свобода! Независимость! Воссоединение! Собственное государство. <…> Четыре поколения напрасно ждали этой минуты, пятое дождалось{180}.
Борьба за объединение страны только начиналась. Идеологические споры о том, каким должен быть строй возрожденного государства, приобретали ожесточенный, скандальный, драматичный, а в конце концов и позорный характер. Добровольцы, не дожидаясь указаний сверху, действовали на доступных им участках, пытаясь сделать что-то полезное для людей.
В ноябре 1918-го Мария Чапская стала руководительницей описанного Семполовской приюта Святого Иосифа для мальчиков, который находился, как и Дом сирот, на улице Крохмальной.
