— Показатели стабильные, но восстановление нервной активности минимальное, — диктовал доктор. — Всё ещё в коме, хотя некоторые рефлексы сохранены.
В коме? Но я же в сознании! Я слышу, понимаю, мыслю!
Врач закончил осмотр, и они с медсестрой отошли к окну.
— Думаете есть надежда? — тихо спросила она.
— После таких повреждений… Мыслящее растение в гипсовом горшке — вот лучший исход.
Словно пощёчина. Мыслящее растение! Я попытался закричать, выругаться, броситься на этого доктора-мясника, но тело оставалось неподвижным.
Медсестра что-то добавила, но я уже не слушал. Моё внимание захватило нечто другое — отражение в стеклянной дверце медицинского шкафа. Оттуда на меня смотрело незнакомое лицо, обмотанное бинтами. Видны были только глаза — чёрные, чуть раскосые, совершенно не мои. Уставившись в них, я испытал головокружительное ощущение раздвоения.
Теперь я лучше видел палату — старые обшарпанные стены, массивная металлическая кровать с высокими бортами, допотопные медицинские приборы.
— Интересно, что у него сейчас в голове… если там вообще что-то осталось, — сказал доктор, направляясь к выходу.
У меня в голове был хаос. Нестерпимое желание закричать и абсолютная невозможность — это сделать. Я не мог пошевелить даже мизинцем. Всё, что мне оставалось — это смотреть в потолок и осознавать ужасающую правду.
Я не умер. Вернее, Марк Северин умер, но его сознание каким-то образом переместилось в тело молодого спортсмена, получившего тяжелейшую травму. Тело, которое врачи уже списали со счетов. Тело, парализованное, обездвиженное, превращённое в «мыслящее растение».
И тут, наконец, я увидел перекидной календарь на стене.
«17 марта 1969 года».
Я не просто оказался в чужом теле.
Я оказался в прошлом.
За пятьдесят четыре года до собственной смерти.
Абсурд этой ситуации был так велик, что на мгновение я решил, что это предсмертный бред моего угасающего мозга. Но ощущения были слишком реальными — антисептический запах больницы, жёсткая простыня под спиной, тупая боль, пульсирующая в основании черепа. И паралич — полный, абсолютный, превративший меня в узника собственного тела.
«Лучше бы я сдох», — подумал я, глядя в потрескавшийся потолок советской больницы 1969 года.
Но судьба, похоже, приготовила для меня нечто гораздо более изощрённое, чем простая смерть.
Должно быть, я потерял сознание от шока. Когда я снова открыл глаза, палата была погружена в сумерки. Тишина, только где-то в коридоре приглушённые голоса. Мой разум силился переварить случившееся, но каждая мысль рассыпалась, не успев оформиться.
В этой беспомощности, неподвижности что-то стало проступать изнутри. Словно фотография, медленно проявляющаяся в растворе. Картинки, ощущения, воспоминания — но не мои.
И вдруг я увидел её — невысокую хрупкую женщину с угловатым восточным лицом, тонкими губами и жёстким взглядом. Она говорила по-русски с лёгким акцентом, растягивая гласные и слегка глотая окончания. Мать. Мать Михаила Кима.
— Где папа? — я не произносил этих слов, но слышал детский голос, будто эхо прошлого, словно смотрел старый фильм.
— Его нет, — ответила женщина с непроницаемым лицом, продолжая переставлять тарелки.
Это было не моё воспоминание. Я никогда не видел эту женщину. Но внутри чужого мозга, в глубинах памяти тела, в котором я оказался заперт, хранились осколки жизни, прожитой Михаилом Кимом.
— А где он? — настаивал ребёнок. Я почувствовал детскую настойчивость, острое любопытство и какую-то надежду, лежащую за этим вопросом.
— Я сказала — нет его, — мать заметно напряглась, её руки замерли над столом.
— Он что, умер?
— Да.
— Он умер, когда я был совсем маленьким?
— Да, когда ты ещё не родился, — она отвечала сухо, будто читала заученный текст.
Он ощутил детскую растерянность от попытки представить смерть человека, которого не знал, но от которого каким-то образом произошёл. Отец — внематериальное понятие, абстракция, что-то вроде Бога — недостижимый, несуществующий, но при этом определяющий всю твою жизнь.
— А почему он умер?
— Почему-почему… Почему люди умирают? — в её голосе проскользнуло раздражение.
— Заболел?
— Да, заболел и умер. Поэтому ты кушай, что тебе дают. Надо всё есть, чтобы быть здоровым.
Странное объяснение и странная логика. Я почувствовал, как маленький Миша пытается связать эти вещи — отца, которого никогда не было, смерть, еду и здоровье — в единую картину мира.
— А папа плохо ел? — в этом вопросе была щемящая детская логика.
— Плохо, — и что-то промелькнуло в её лице, что-то мимолётное — горечь? досада? вина?
— А почему ты не говорила ему, чтобы он ел хорошо?
— Он не слушался, — она резко повернулась. — Всё, Миша, ты мне надоел со своими вопросами хуже горькой редьки. Мой ноги, чисти зубы и иди спать.
И вот уже маленький мальчик, я, но не я, старательно трёт зубной порошок круговыми движениями, как учила мать. Сосредоточенно полощет рот, страшась пропустить хоть одно из этих спасительных действий. Ведь отец, которого он никогда не видел, умер, потому что плохо ел и, видимо, плохо чистил зубы. Я чувствовал его страх и решимость не повторить отцовской ошибки.