Освежившись и приобщившись к столичной dolce vita, мы приступили к делу. Нужно было найти подходящую тару для перевозки контрабандной икры. Прошлись по галантерейным отделам, вдоль чемоданно-портфельных развалов. Вот оно! Спортивные сумки. Большие, брезентовые, синего цвета, с гордой белой надписью «ДОСААФ». То, что надо! Ткань плотная, молния железная, ремень через плечо с наплечником — чтобы тяжесть не так давила на совесть и ключицу. Взяли две штуки. По пять рублей тридцать копеек за экземпляр. Подготовка к операции «Икра» вступила в завершающую фазу.
Билет я взял на Махачкалинский дополнительный. Со скорым Москва-Астрахань даже спекулянты помочь не смогли — разбирали их москвичи и окрестные жители, изнемогающие от летней духоты задымленных городов, рвущиеся к южному солнцу и морю как к последнему спасению.
Павелецкий вокзал — не чета своим более парадным московским собратьям. Угрюмое здание цвета слоновой кости у самой окраины центра, с двумя скромными башенками и вечно суетливой площадью. Южные ворота столицы, пропускавшие через себя иной поток, не столь нарядный, как тот, что устремлялся через Ленинградский к балтийским берегам или через Белорусский к польской границе. Сюда прибывали степняки и волжане, шумные, смуглые, колоритные. Здесь звучали певучие акценты юга, долетали запахи астраханских арбузов и саратовской рыбы, здесь продавали при выходе с перрона семечки и вяленую воблу.
Через этот вокзал уходили поезда в Нижнее Поволжье и Заволжье, в степи Предкавказья, в широкие просторы за Волгой-рекой. Царство пыли, зноя и бескрайних горизонтов, где в ясную погоду видно на тридцать верст вокруг.
Вокзал жил торопливой, мелкой, деловой сутолокой пригородных электричек, смешанной с основательной неспешностью южных поездов. Бросались в глаза облупившаяся лепнина и трещины в старых колоннах, словно вокзал недавно оправился от тяжёлой болезни, но на реабилитацию денег не хватило. В дневном свете он казался мрачной декорацией к спектаклю о жизни небогатой привокзальной России, зато к вечеру его преображали электрические огни.
В преддверии южного поезда перрон напоминали растревоженный муравейник. Те же суета и гомон, те же необъяснимые броуновские перемещения, та же сосредоточенность каждой отдельной особи на своей задаче при полном игнорировании окружающих. Мы уже больше часа топтались на перроне, прижав к ногам свой невеликий багаж, чтобы не украли.
Где-то в начале третьего ночи, когда даже самые оптимистичные пассажиры начали подозревать, что их астраханский поезд уехал вчера или не приедет вовсе, на третий путь, кряхтя и отдуваясь, вполз почтово-багажный состав. Из этого, казалось бы, незначительного факта мы с Колькой, а также группа местных носильщиков — мудрых гуру вокзальной жизни — сделали единственно верный вывод: наш поезд подадут на пятую платформу. Ибо на четвертой, согласно неписаным законам железнодорожной логистики, окажется «нерабочая» сторона, обращенная к соседнему составу.
Носильщики погнали тележки назад к переходу, чуя правду профессиональным чутьем, хозяева багажа устремились за ними. Мы подхватили наши сумки ДОСААФ, в которых пока лежали лишь смены белья и нехитрый провиант в дорогу и тоже пошли на пятую платформу. Другие пассажиры недоуменно таращились нам вслед.
Молчало станционное радио, словно набрало в рот воды. Под Дубниковским мостом низко, над самыми путями, горели красные огни — тревожные, как сигнал опасности. Дальше по горловине виднелись, разбросанные в понятном только железнодорожникам порядке, синие и всевозможные сигнальные белые.
— Слышишь? — Колька ткнул меня локтем в бок.
Чуть слышно стали подрагивать рельсы, вибрация прошла по платформе. Дежурная по вокзалу решительно пошла к справочной в начале перрона. Сомнений не оставалось: дополнительный подавали на посадку. Он был совсем рядом, между блокпостом и технической библиотекой, скрытый от глаз торцевой стенкой последнего вагона почтово-багажного, как партизан в засаде.
— Идет, родимый, — усмехнулся Колька. — Пора грузиться, партнер.
Вспыхнул свет фар. Махачкалинский дополнительный катил к вокзалу — массивный, тяжелый, преисполненный собственной значимости. В тамбурах замелькали фонари проводников — светлячки в августовской ночи. Вагон тянулся за вагоном, равномерно потряхивая на стыках, поезд был равнодушен к судьбам, надеждам и планам тех, кто разместятся сейчас в его утробе.
— Граждане пассажиры! Поезд номер 233 Москва—Махачкала подается на пятую платформу! — проскрежетал наконец усталый голос из репродуктора.
Но и без объявления уже всё было ясно. Пассажирская орда с чемоданами, детьми и баулами с четвертой платформы устремилась на пятую в стихийной миграции. В этой сутолоке меня задели зачехленным остовом разборной байдарки, наступили на ногу и чуть не спихнули с перрона, я машинально отметил: «Туристы едут. Светлые головы, бесхитростные души. Мать их за ногу!»
— Пятый вагон наш, — сказал я Кольке. — Там купе с девятого по двенадцатое. Мы в одиннадцатом.