— Видишь это безобразие? — Тучков ткнул в сторону острова закопченным пальцем. — Центральный Картонажный Комбинат! ЦКК, чтоб его! Ударными темпами возвели! Из-за него, гада, в Астрахани все нормальное жилищное строительство свернули! — Он сплюнул в костер и продолжил, перемежая речь крепкими флотскими выражениями: — Итальяшки оборудование поставили! Миллионы валюты угрохали! А знаешь, для чего? Камыш! Волжский камыш собирались на картон перерабатывать! Какой-то хрен московский, профессор вшивый, этому кукурузнику в ухо нашептал про неисчерпаемые запасы! А нас, местных, кто спросил, как этот камыш растет⁈ А он, зараза, когда хочет, тогда и растет! Один год — стеной стоит, другой — хрен найдешь! Вот теперь и прут сырье со всего Союза, по железке! Нерентабельно, говорят, закрывать скоро будут! Идиоты!
Еще раз выругавшись в адрес свергнутого генсека, Тучков схватил прутик и снова принялся чертить на песке замысловатые схемы. Его технократический зуд было не унять.
— А вот еще! Институт чертежи разработал! Бункер для рыбы! А материал знаешь какой придумали? Алюминий и нержавейка! — Он оторвался от своих линий и вперился в меня горящим взглядом. — Ну вот скажи ты мне, на кой хрен из алюминия⁈
— Э-э… может, чтоб легче было? — наугад предположил я, отхлебывая пиво.
— Легче! — с сарказмом передразнил Тучков. — Да какая им разница, умник? Шестьдесят тонн на борту будет висеть или семьдесят? При нашей-то грузоподъемности! Бестолочи!
— А нержавейка? — решил я поддержать разговор, чтобы не выглядеть полным профаном в глазах гения.
— А что нержавейка? — Тучков махнул рукой с видом глубокого разочарования в человечестве. — Нержавейка — это, говорят, опытный образец! В серию, мол, будем потом пускать. «А если не пойдет в серию?» — спрашиваю их. «Выбросим!» — говорят. Выбросим! Это ж тонны! Тонны нержавеющей стали! Ущерб государству! Расстреливать таких конструкторов надо! Через одного!
Он снова сплюнул и с остервенением заровнял прутиком свой песчаный чертеж. Уха тем временем начала издавать божественные ароматы. Похоже, несмотря на инженерные терзания, кулинар из Тучкова был неплохой. По крайней мере, уха обещала быть знатной. А разговоры… что ж, у каждого свои тараканы. Главное, чтобы его тараканы не помешали нашему делу.
Итак, впервые с тех пор, как я (вернее, Марк Северин) очутился в этом времени и теле, я попробовал настоящей рыбацкой ухи, сваренной не на газовой плите, а как положено — на костре, на берегу великой реки, с дымком и крепким словцом механика Тучкова в качестве главной приправы.
И вот кульминация! Тучков, отложив свои чертежи и проклятия в адрес Хрущева, шумовкой извлекает из бурлящего котелка нечто внушительное и с благоговением опускает в мою алюминиевую миску (здесь, в отличие от рыбных бункеров, алюминий был хотя бы легок и не ржавел). Это была огромная, исходящая паром голова сазана, смотрящая на меня белесыми глазами с выражением укора.
— Держи, Михаил! — торжественно произнес Тучков. — Ешь! У нас в Астрахани поверье: кто сазанью башку съест — тот настоящим астраханцем станет! Посвящение, так сказать!
Башка! Не голова. Я моментально усвоил первый урок астраханской лингвистики. И вот я, продюсер из будущего, а ныне — почти астраханец, сижу на песке, обжигаясь, выковыриваю сладкое, нежное мясо из щек сазаньей башки, обсасываю липкие, ароматные кости. Вкуснотища — невероятная! Никакие лобстеры в московских ресторанах моей прошлой жизни и рядом не стояли с этой простой, но такой настоящей едой.
Обсасываю кости и прилежно усваиваю новые астраханские слова. Хвост рыбы — это «махало». Маленькие пронырливые чайки, которые с криками носились над водой, высматривая добычу — это «мартышки». А та, что покрупнее и покрикливее — «мартын». А противная черная ворона, которая нахально уселась неподалеку, надеясь на угощение — «карга». Язык здесь был таким же сочным и колоритным, как и сама жизнь.
— Да-а, с мясом у нас тут постоянно туго, — вздохнул Тучков, наливая себе в миску обжигающей ухи. — Не зря наши старики говорят: «Лучшая рыба — это колбаса». Ой, нет, не так… «Лучшая рыба — это говядина!» Вот! А ведь раньше, мяса было — завались! Целые стада по степи ходили. Особенно калмыцкое ценилось. Красный калмыцкий скот — крупный, мясистый. Киргизский скот (казахов тут почему-то до сих пор киргизами зовут, как при царе Горохе) — тот помельче, но зато с молочком у них получше было. А потом калмыков выслали в сорок третьем — и все, кончилось мясо. Одна рыба и осталась. Хорошо хоть, рыбы пока хватает… Хотя и ее меньше становится.
Он снова вздохнул, глядя на Волгу с какой-то застарелой тоской. В его словах была вся история края — и былое изобилие, и трагедии высланных народов, и вечная борьба человека с природой и собственной глупостью. Астраханские уроки усваивались вместе с ухой — горькие, соленые, но правдивые. Я ел сазанью башку и чувствовал, как становлюсь не просто астраханцем, а частью этой земли, этой истории, этой непростой, но такой живой жизни.