— Понимаешь, мужик, я ж после Астраханского торгового техникума… работаю товароведом в системе облпотребсоюза. Человек, можно сказать, культурный. А брат у меня — моряк, в загранку ходит. Ну, привозит иногда мелкие подарки… А тут привез майку, и кепку американскую! ФирмА! — Миша даже причмокнул от восхищения. — На майке ковбой нарисован, скачет, и надпись по-ихнему — «Майкл». На кепке тоже что-то написано, какое-то «Центральное интелегенское агенство». Ну, я ж и надел это на танцы. Думаю, девчонки оценят. Только пришел, оглядываюсь, значит, присматриваю себе партнершу… подходит старичок один. Божий одуванчик, пенсионер. И спрашивает так вежливо: «Сынок, а что это у тебя на майке написано?» Я говорю: «Майкл». Он очки протер, пригляделся: «И так ясно, — говорит, — что майка. Зачем же об этом писать? Неграмотный, что ли?» Я ему объясняю: «Дед, это не „майка“ написано, а „Майкл“! Имя такое американское». Он так бровями повел: «А тебя, — говорит, — как зовут? И какой ты, мил человек, национальности будешь?» Я отвечаю: «По национальности — русский, а зовут меня Миша». Русское имя Миша соответствует американскому имени Майкл'. И тут этот старичок как взвизгнет на всю площадку: «Ах ты ж, контра! Значит, по-твоему, американский империализм — соответствует нам русским людям⁈ Тут, вся танцплощадка сбежалась, смотрит на майку. Держатся враждебно. Тут одна девушка говорит: 'Да что майка, вы посмотрите, что у него на шапке написано: ЦРУ! Ах ты гад, граждане, держите провокатора!» Ну и понеслось… Кто-то мне в ухо дал, кто-то майку рванул… кепку сорвали. Я еле вырвался — и сюда, в кусты. Очнулся — майки нет, кепки нет, по пояс голый, и нога хромает… Какое ЦРУ? Причем тут ЦРУ?
Я слушал этот бредовый рассказ и не знал, смеяться или плакать. Бдительный пенсионер, еще более бдительная девушка-активистка, не разбирающийся в американских агентствах братец и бедный товаровед Миша, ставший жертвой идеологической борьбы на танцплощадке астраханского профилактория…
Вернувшись на опустевшую танцплощадку, я, поискав, обнаружил в углу злосчастный затоптанный в пыль головной убор, оказавшийся сплющенной как блин бейсболкой. Расправив её, я прочел: Central Intelligence Agency. Да уж подкузьмил Мише братан. От бедного ковбоя «Майкла» и вовсе ничего не осталось.
Итак, на следующий день, аккурат после полудня, мы ступили на палубу бывшего буксира «Полюс». Который, как я внезапно осознал из слов Тучкова, был не просто судном рыбоохраны, а еще и числился «прогулочным судном облпотребсоюза»! Гениальная схема прикрытия — два в одном! Не удивлюсь, если по документам он еще и как передвижной клуб юных техников проходит.
«Полюс» дал прощальный, сиплый гудок, словно старый кашляющий дед, и мы отчалили от астраханской пристани. Нас тут же окружили чайки — вертлявые «мартышки» и солидные, как профессора на пенсии, «мартыны». Их пронзительные крики смешивались с гудками других судов и далеким городским шумом. Капитан Хлопушин, мужчина неопределенного возраста с лицом, обветренным всеми волжскими ветрами, и капитанской фуражкой, съехавшей на затылок, лично встретил нас у трапа. Рукопожатие у него было крепкое, как у борца (не то, что у Тучкова!), и он тепло, почти по-отечески, поздравил нас «с прибытием на борт его скромного ковчега».
Мы двинулись вниз по Волге. Картина вокруг была далека от идиллических пейзажей с картин Левитана. Волга здесь была суровой труженицей: индустриально-пролетарская, пахнущая мазутом, вечно спешащая по своим деловым надобностям. Навстречу густо шли баржи, натужно пыхтящие сухогрузы, вальяжные нефтеналивные танкеры. Проносились и белые красавцы — трехпалубные пассажирские теплоходы, идущие вверх по реке, в Россию, к Москве и Рыбинску, унося курортников от астраханской жары.
По берегам — сплошной индустриальный пейзаж: какие-то портовые краны, ржавые конструкции, заводские трубы, извергающие черный дым. Гул, грохот, лязг металла — симфония трудового Поволжья. А жара стояла такая, что казалось, воздух можно резать ножом. Вода в Волге была мутной, серо-коричневой, и вид у нее был не то что кипящего, а скорее, медленно закипающего супа с нефтяными разводами. Бодрыми выглядели только чайки-«мартышки» — носились над водой, ныряли, выхватывая что-то из мутной воды. Мы с Колькой, от нечего делать, бросали им крошки булки, захваченной из квартиры Тучкова. Они ловили на лету с ловкостью цирковых акробатов.
Постепенно это занятие нам наскучило. Да и жара на палубе допекала.
— Пойдем вниз, в каюту, пересидим эту пролетарскую Волгу, — предложил я Кольке.
— А когда она кончится? — спросил он с надеждой.
— Тучков говорит, у острова Бирючья Коса, — ответил я. — Около часа ходу при нашей черепашьей скорости.