Дядя Рустам совсем не нравился Мише. При нём мальчика всё чаще выдворяли из дома, и обида вместе с ревностью копились в нём, как в сосуде, который вот-вот переполнится. После встреч с этим человеком мать выглядела… выжатой, и по её глазам было видно, что она плакала. Он думал — из-за Рустама. От его грубости, может?
«Эх, пацан…» — подумал я, Марк Северин, из глубины парализованного тела. — «Знал бы ты, сколько оттенков у женских слез после мужчины. Не только от обиды плачут. Эти слёзы бывают отрадны. Что часто это слёзы благодарности, следующие за освобождением тела и души. Проще сказать — следствие глубокого оргазма. И раздражение ее после — было вовсе не на Рустама, а на тебя. На вечное напоминание о той жизни, из которой она так отчаянно пыталась вырваться». Я ощутил эту горечь — чужую, мальчишескую, но теперь и мою. Горечь быть помехой самому родному человеку.
Он не раз слышал от матери, чаще в сердцах, брошенное как камень: «Когда ты уже вырастешь? Когда уйдешь? Дашь пожить по-человечески…» Не было в ней той слепой материнской любви, которая держит сына мертвой хваткой. После всего, что она пережила, ее главным желанием была… свобода. От прошлого, от нужды, и да — от него, от сына, живого напоминания о том, как ее жизнь пошла под откос.
Ласки? Поцелуи? Упаси боже. «Не трогай меня!» — вот что он слышал чаще всего. Резко, как окрик. И он привык. Держал дистанцию. Иногда думал: если бы мать его вдруг обняла — его бы парализовало по-настоящему, от шока.
Как же это было не похоже на мое детство! Да, отец пил и ушел, когда мне было девять. Но до этого — были руки на плечах, были сказки на ночь, был запах материнских духов, когда она утыкалась носом в мою макушку. Мишка Ким этого почти не знал. Его детство было стерильным от нежности.
И тут — новая вспышка памяти, резкая, как удар тока. Школа. Перемена. Двор, засыпанный жухлыми листьями тополей. Мишка — лет тринадцати, нескладный, длинный, но уже с упрямой складкой у рта. И вокруг — они. Местная шпана, старше на год-два.
— Эй, узкоглазый! А ну стой! — Петька, верзила с бычьей шеей, заводила всей кодлы. Он картинно щурит глаза, изображая «китайца». — Че, заблудился? Домой в свой Шанхай захотел? А может, ты шпион? А, Косой?
Смешки за спиной. Гогот. Кольцо сжимается. Классика жанра. Кореец, китаец — им без разницы. Чужой. Другой. Значит, можно. Школьная стая — как волчья. Слабого чует за версту. Чужой. Значит, бей. Дети — самые злые существа на свете. Школьная иерархия, жестокая, как лагерные порядки.
Мишка сжимал кулаки до боли в костяшках. Знал — не отобьется. Сейчас Петька толкнет, потом еще, потом врежет под дых. Попытаешься дать сдачи — налетят всей гурьбой. Проверено.
— А ну, разбежались, шпана! — Физрук. Крупный, основательный. Бывший десантник, кажется. — Совсем обнаглели? Толпой на одного? На ковер бы вас, сопляков!
Шайка мгновенно испарилась. Физрук глянул на Мишку без особого сочувствия.
— Ким, тебе в секцию надо. Любую. Борьба, бокс… А то тебя ветром качает. Запишись, понял? Чтоб мужиком был, а не… этим.
Мишка смотрел в землю. «Мужиком»… Легко сказать.
Вечером он поплелся к деду. Тот как раз приехал в Уссурийск с медом, остановился у какой-то знакомой бабки в частном секторе. В крохотной комнатке пахло так густо — сушеными травами, воском, медом, еще чем-то терпким, лесным, — что казалось, воздух можно резать ножом. Старик сидел у окна, перебирал сухие пучки чего-то.
— Пришел, внук? — Дед поднял голову, глаза за стеклами очков внимательно изучали его лицо. — Не весел?
Мишка молчал, глотая ком в горле. Жаловаться — последнее дело.
— Бьют? — Дед спросил просто, будто о погоде. Он все видел. — Есть такая трава, внук, — подорожник. Ее топчут, а она крепче к земле жмется, силы набирает. Стань таким. Не ломайся под ногами — корни пускай.
— А если вырвут? — выдавил Мишка.
Дед чуть заметно улыбнулся.
— Значит, не там рос. Ищи свою землю.
Летом, на каникулах в тайге, дед сказал:
— Хватит сопли жевать. Пора силу в руки брать. Покажу кое-что. Но дай слово — только для защиты. Первый ударишь — себе хуже сделаешь. Понял?
Дед не учил его драться. Он показал три… не движения даже, а принципа. Как стоять, чтобы не свалили. Как уходить с линии удара. Как использовать силу того, кто на тебя прет. Все плавно, без рывков, без злости. Сначала казалось — балет какой-то. Но когда Мишка начал повторять, он почувствовал, как тело само находит опору, как вес перетекает, как маленькое усилие дает неожиданный результат.
— Сила не в кулаке, Миша. Сила — здесь, — дед ткнул ему пальцем ниже пупка. — В центре. Оттуда все идет. Руки, ноги — только слушаются. Дыши правильно — и тело само подскажет.
Все лето они гоняли эти три принципа. На поляне, у реки, под дождем. Пока не вошло в плоть и кровь.
— Скоро проверишь, — сказал дед перед отъездом. — Не бойся. Помни, чему учил. Защищай себя.
На следующий же день после возвращения — та же картина у школьных ворот. Петька и его свита. Внутри у Мишки все похолодело по привычке. Но страх был… другим. Не паническим. Словно под слоем льда текла спокойная вода.