Закусив противной резиновой лапшой и запив ее растворимым кофе, они завалились спать. Клавдий Мамонтов наглотался еще и обезболивающего. Лежал на кровати, смотрел через открытый полог дома-глэмпинга на черный лес. Ночные мотыльки кружили над светильником в форме керосиновой лампы.
Полковник Гущин перед сном долго и надсадно кашлял. Пил микстуру, что постоянно возил с собой. У Клавдия Мамонтова, несмотря на их размолвку, сжималось сердце – болен Командор…
Однако именно Гущин разбудил их на рассвете и поднял на ноги.
– А в чем, собственно, заключается ваша идея, Федор Матвеевич? И куда мы едем? – осведомился в машине заспанный Макар, когда они ни свет ни заря покинули территорию глэмпинга.
– Сурков Илья, сын почтальонши. Мы его не застали вчера. Он полтора месяца не допрошен, – ответил Гущин. – Не просто упущение, а безобразие сплошное! Участковый – рохля, выдернуть его так и не сподобился. Вчера мы его тоже прошляпили. Попробуем сейчас – тепленьким в койке. Может, нам повезет. Ты щегольнешь своим актерством. В стиле Тарантино.
Макар хмыкнул.
– Участковый подозревает, что Сурков балуется наркотиками помимо бухла. Молодежь такие штуки сечет, даже если не имеет оперативной хватки, и я рохле-участковому верю. Прикинешься… ну, не мне тебя учить, Макар… Надо, чтобы он тебе дверь открыл спросонья или по пьянке, сдрейфив, не разобравшись. Мы обязаны в квартиру попасть и потрясти его хорошенько. Задача ясна?
Макар лишь усмехнулся. Откинул со лба светлую челку, упавшую на голубые глаза – в них уже мелькали чертики азарта. Он окрылился сразу! Полковник Гущин полез в карман пиджака и протянул ему шоколадный батончик. А затем дал шоколадку и молчаливому Клавдию Мамонтову – наградил, ободрил, словно малых детей, свою строптивую команду.
У дома Сурковой в Рабочем поселке, где все жильцы в столь ранний час еще видели седьмые сны, Гущин глянул на окна.
– Дома, – объявил он уверенно. – Окно открыто от духоты. Когда днем являлись вчера, все задраено было. Пошли. Макар, действуй.
Макар и Клавдий поднялись на четвертый этаж (в облезлом подъезде из-за сломанного домофона дверь не запиралась). Полковник Гущин лестничные пролеты преодолел с великим усилием, он удерживался от кашля.
Макар нажал кнопку звонка квартиры почтальона Сурковой. Затем еще раз и еще. Тишина за фанерной дверью. Затем они услышали шаги. Однако никто не спросил «кто там?».
– Илюха, блин, оборзел, что ли, вконец, – прошипел Макар тихо и зло. – Чего не забираешь? Они счетчик мне включили… – он выдал длинное витиеватое матерное ругательство. – Я вернуть товар уже не могу, ты не забираешь… Думаешь, одному мне кишки выпустят, а ты сухим высочишь, долбоеб!!
Он выпалил весь этот бред залпом, и Клавдий Мамонтов решил, что, даже если Сурков алкаш и нарик, он все равно не купится на подобную чушь и не откроет дверь, как вдруг…
Щелкнул замок и…
– Ромка, сука, ты чего сам приперся, блин?! Чего я не забрал, там же ни…! Никаких сообщений, – испуганный, сиплый со сна голос Суркова раздавался из дверной щели, что медленно ширилась. Речь сбивчивая и запах водки…
Клавдий Мамонтов, не давая ему опомниться, со всего размаха ударил в дверь ногой. Она едва не слетела с петель, распахнулась. Суркова отбросило к стене, и они вошли в квартиру.
Илья Сурков ошарашенно пялился на них.
– Вы кто на… такие?!
– Полиция Московской области. – Полковник Гущин аккуратно закрыл хлипкую дверь и шагнул прямо к Суркову – тот встретил их в трусах и майке, явно прямо с постели.
– Ты чего от полиции прячешься? – спросил он.
– Не скрываюсь я… на работе вкалывал…
– На какой еще работе? – спросил полковник Гущин. – Кем и где вы трудитесь?
Клавдий Мамонтов разглядывал сына почтальона Сурковой. Жилистый, тощий, темноволосый, лет тридцати. Лицо серое, заросло щетиной. Под глазами мешки. На щеке – родинка. Нет сомнений, что алкаш, их видно за километр.
Сурков затравленно смотрел на них, молчал.
– Почему не забираешь тело матери из морга для похорон? – спросил полковник Гущин, меняя тон.
Сурков опустил голову.
– Стыд-то уж совсем пропил? – не унимался полковник Гущин. – Не по-человечески ведь, по-скотски это.
– Не на что мне ее хоронить. У меня денег нет, – глухо выдавил из себя Сурков. – Она на почте пахала, пусть почта ее хоронит. Или кремируют за счет государства. Урну я возьму потом, так и быть.
Клавдий Мамонтов окинул взглядом тесную квартиру Сурковых – две смежных комнаты, старая мебель, после смерти хозяйки женского присутствия уже не чувствуется – везде грязь, хаос, окурки, сор на полу, пустые бутылки на подоконнике. Сынок за полтора месяца превратил пусть и бедное, но чистое жилье в настоящий хлев.
– К вам несколько раз приходили сотрудники полиции, местный участковый, – продолжал Гущин. – Вы уклонялись от встреч, запирались в квартире, отвечали только через дверь.
– Я бухал. Не помню я ничего. Они спрашивали, я им объяснял.
– В полиции остались личные вещи вашей матери, ее карта из Сбербанка. Вы их тоже не получили.
