– Приду за вещами в ментовку или в морг, – Илья Сурков вскинул на Гущина мутные глаза, – а они мне мамашин труп всучат – хорони сам свою родительницу. Поэтому не ходил, избегал. А карта ее… Да хрен с ней, я все равно по ней снять бабло не могу. Да и нет там ничего, она деньги не копила, на себя тратила все.
– В тот день, двадцатого мая, ваша мать ушла на работу утром и вечером не вернулась домой. Вы не заявили в полицию о ее пропаже, – объявил полковник Гущин.
– Я бухал два дня, – признался Илья Сурков. – И дома отсутствовал. Я бухла купил, жара ведь сейчас, сидел на природе. Очнулся на детской площадке, но это уж на третьи сутки, домой приполз, заснул, а мне менты в дверь стучат. Сказали – мать умерла, убили ее. Ну, я горевал потом. Бухал до беспамятства.
«Что бы у него ни спрашивали, на все один ответ – «бухал», – подумал Клавдий Мамонтов. – Однако он моментально среагировал, когда Макар отколол свой скетч. Наркоман и алкаш запойный не одно и то же. А Сурков пытается убедить нас, что он именно пропойца…»
Во всей сцене и беседе опять имелось некое смутное противоречие, однако Клавдий Мамонтов надеялся, что полковник Гущин разберется и сам его устранит во время допроса.
– В тот день, двадцатого мая, когда вы видели мать в последний раз? – спросил полковник Гущин.
– Я ее вообще не видел, – забормотал Сурков.
– Но она же из квартиры на работу уходила. Как же не видели? Или вас опять где-то носило?
– Я спал. Она рано встала. Она должна была еще деньги забрать для своих старух-пенсионерок. Она ушла, и я даже не слышал сквозь сон. И пожрать мне ничего не приготовила. Холодильник пустой.
Сурков не скорбел о матери. Он даже винил покойную.
– Мать ваша работала, а вы нет, – констатировал полковник Гущин. – Она вас содержала? Кормила на свои деньги?
– Она? – Илья Сурков почесал родинку на щеке. – От нее дождешься, как же. Она сама бухала. Как выходной у нее на почте – непременно налижется. А на меня ей всегда было плевать.
Полковник Гущин помолчал. Насчет того, что Суркова прикладывалась к бутылке, ему в почтовом отделении никто не сказал. Упоминали лишь о ее конфликтах с подопечными пенсионерами. Выходит, она ввязывалась в скандалы пьяной? Или сынок врет? Наговаривает на мать? А может, они – семья алкоголиков?
– Если бы ваша мать злоупотребляла спиртным, – назидательно возразил он Суркову, – ее бы не держали в почтальонах – они лица материально ответственные за ценности, бандероли, посылки, за деньги пенсионные и пособия. Она ведь много лет работала на своем почтовом маршруте. И без нареканий особых.
– Ну да. Горбатилась. Все лучше, чем на фабрике, как раньше, – Сурков послушно кивнул.
– Двадцатого мая она должна была донести пенсии тем, кому не доставила их в срок из-за майских праздников, так ведь, правильно? – полковник Гущин созерцал Суркова.
– Я не знаю. Она работала, а на праздники водку сосала. Со мной не поделилась, не налила мне и ста грамм.
– А зачем тебе стопарь? – не выдержал и вмешался Клавдий Мамонтов. – Ты ж на допинге сидел наверняка все праздники.
Сурков глянул на него и… резко дернулся, почти отпрянул. По его реакции Мамонтов понял – попал в самую точку.
– Какой еще допинг? – прошипел Сурков.
– Тот, что трепыхаться тебя заставил, когда ты про закладку услыхал и про счетчик включенный – от него, приняв за некоего «Ромку», – Клавдий Мамонтов кивнул на Макара. – Кто такой Ромка-то, а?
– Какой Ромка?! Какая закладка? Вы чего?! Я такими делами не занимаюсь.
– Не ори. Если у тебя не на что мать хоронить, на какие бабки ты существуешь? – спросил его Клавдий Мамонтов. – Бухаешь круглыми сутками на что?
– Я работаю, – зло отрезал Сурков.
– Повторяю свой вопрос, – вмешался полковник Гущин. – Кем и где?
– Иногда. Как прижмет нужда. Сдельно. На складе ящики разгружал и потом еще ограды красил на майские.
– Какие ограды?
– В парке городском, в Чехове. Наняли меня вместе с чучмеками. Я у них даже в бригадирах числился два дня, потому что местный. Но они все разбежались, как аванс получили. Мать истерила, настаивала, чтобы я работу нашел, я подчинился ей. Я ж не виноват, что они все через два дня врассыпную. В Москву на стройки подались.
– Чтобы явился по вызову следователя, не заставлял себя ждать, – приказал ему полковник Гущин. – И не прячься, все равно ведь найдем.
– Может, еще посадите за то, что я мать не хороню? – Илья Сурков смотрел на него в упор. – Мама Алла фильм любила один долбаный смотреть по ящику – а там все гундели: не мы такие, жизнь такая. Любимая ее поговорка на все случаи…
– Он ко всему еще и философ, резонер, – заметил Макар брезгливо, когда они покинули загаженную, прокуренную квартиру Сурковых. – Полная семейная деградация. Тотальный распад.
