— Лодку отгони подальше, папаша! — завопил он, узрев Макара и Гущина на берегу. — Она вашего прикончила! Убила мента! У нее карабин — она у отчима украла! Спаси дочку, папаша! Ты мне за нее головой отвечаешь! Спасай ее, отец хренов! А я… с бешеной сукой сам сейчас разберусь!!
Макар не осознал в первый миг, что орет этот мальчишка… окровавленный, грязный от копоти… с развевающимися светлыми волосами… И почему Лидочка поднялась во весь рост в лодке и глядит в его сторону, и руки к нему протягивает… Он же украл ее… похититель… И чем так воняет… чем-то жутким, смрадным — не только дымом и гарью, но и еще… словно горящей пластмассой…
Лодка под Лидочкой могла вот-вот перевернуться — Макар прыгнул в воду, поплыл, ухватился за борт рукой.
— Папа! Ты спасти мой принц! — страстно крикнула Лидочка — ее измазанное сажей личико было мокрым от слез. — Ведьма приходить его убивать… мы ее казнить, как в сказка, — гори, ведьма, гори… Мы ее на костер… Но она как Кощей… нет ее смерть здесь! Она жить и стрелять!
— На дно, ляг на дно. — Макар дернул дочку за пижаму, повалил ее на дно, поплыл, толкая лодку все дальше, дальше… Ему казалось, что всеобщее безумие поразило и Лидочку: что она лепечет? Про какой костер? Какую казнь?
Автомобильный сигнал!
Он прозвучал резко. Громко.
Из рощи на полной скорости на берег, прямо в воду на отмель, выехал черный внедорожник «Форд».
Из него выскочили трое мужчин. И все дальнейшее снова произошло в какие-то доли секунды. Почти одновременно.
Полковник Гущин, еле справившись с новым диким приступом кашля, обернулся — он узнал тех, кто примчался на «Форде».
Василий Зайцев, его отец Иван Зайцев — как был, прямо из постели, в пижамной куртке и штанах. Третий — их шофер. В руке Ивана Зайцева был охотничий карабин. Он стоял на ногах, но шофер крепко поддерживал его сзади, страхуя.
— Папа, дай мне карабин! Она его сейчас убьет! — крикнул заполошно Василий Зайцев.
— Нет. За такое тюрьма даже так. — Иван Зайцев, широко расставив ноги, старался встать прямо, он профессиональным жестом охотника перезарядил карабин. — Я тебе не позволю сесть, сынок… Я сам… Это наше с ней дело. Она мне жена. А ему — мать. Ева!! Опомнись! Приди в себя! Это же твой сын! Твой ребенок!!
Из кустов медленно вышла Ева, она держала карабин у плеча, целилась то в стоящего на берегу Адама, то резко дергала дуло в сторону Гущина, снова зашедшегося кашлем.
— Брось оружие, Ева! — прохрипел Гущин.
— Пошел на… мент! Не вмешивайся. Ты не на моей стороне. Жаль. Я старалась тебя убедить. Но ты мне так и не поверил. Ты мой враг. Ничего, узришь
Гущин быстро заслонил собой Адама.
— Что застыл? Прыгай в воду! Ну! Твоя мать сошла с ума!
— Она тогда выстрелит прямо по лодке. По девочке. Или вас тоже убьет. — Адам оттолкнул его прочь. — Она за мной пришла… мать не мать, хуже мачехи… сука… Ну давай, стреляй! Я тебя не боюсь!
— Возвращайся в ад! Отродье!
Два выстрела грянули одновременно. Ева стреляла в сына. Но ее муж Иван Петрович Зайцев своим дальним выстрелом опередил ее на долю секунды — его пуля попала в ствол карабина. Удар был такой силы, что отбросил Еву назад. Расщепленный карабин шлепнулся на песок. Ева, взревев как зверь от ярости и разочарования, в два прыжка достигла Адама, вцепилась ему в горло, пытаясь уже не застрелить, но задушить. Полковник Гущин, подскочив сзади, рванул ее за плечи прочь от парня, которому она могла свернуть шею…
Выстрел с берега!
Иван Петрович Зайцев снова не промахнулся.
Пуля попала Еве в правый бок.
И она с воплем боли рухнула на песок, отпустив горло сына.
— Папа, ты ее ранил! Ты попал! — закричал с берега Василий Зайцев. — Я «Скорую» вызову!
Ева корчилась на песке. Но полковник Гущин на нее даже сейчас не взглянул.
— Покажи, где тело… где мой напарник, — он обращался к Адаму, схватившемуся обеими руками за горло — от боли он не мог говорить, лишь хрипел.
Они, спотыкаясь, шатаясь, продрались сквозь кусты.
Костер…
Удушливая вонь горящей пластмассы…
Среди пламени — обугленный ком, никто бы уже не признал в нем оскаленный безглазый череп…
Останки скелета, ребра, берцовые кости, что плавились в огне, источая тот самый едкий пластиковый запах…
И — у костра на траве окровавленный Клавдий Мамонтов.
Полковник Гущин рухнул возле него на колени.
— Сынок… сынок… Клавдий…
Мамонтов с усилием открыл глаза.
— Живой! — Гущин лихорадочно осматривал его, ища, куда тот ранен. Начал сдирать с себя мокрую рубашку, чтобы перевязать. Адам через голову скинул с себя толстовку.
— Моя сухая, — он протянул ее Гущину.
— Эдемский… — Клавдий Мамонтов скосил на него взгляд, стараясь сфокусироваться.
