С основным докладом выступил Берия. Профессионально, с глубоким знанием состояния дед, он в пух и прах разнес организацию агентурной работы не только на местах, но и в центре — в Главном Управлении Государственной безопасности — не повышая при этом голос и не раздражаясь, как это нередко случалось с Ежовым. Наоборот, лицо его источало добродушие и доброжелательность и от этого его сильный грузинский акцент воспринимался как нечто естественное, не вызывая ни у кого отрицательных эмоций. Невысокий ростом, лысый, полнеющий, рассудительный и несуетливый, Берия произвел на Малкина благоприятное впечатление, и пока он слушал его, страхи, навеянные россказнями о безграничной жестокости и беспринципности этого человека, постепенно улетучивались, уступая место уверенности в завтрашнем дне.
— Я мог бы сейчас поименно назвать тех руководителей, для которых агентура является как бы обузой, как бы ненужным довеском к основным служебным обязанностям, — говорил Берия, поблескивая лысиной и круглыми стекляшками пенсне, — но не буду этого делать, поскольку уверен, что безответственность на местах порождена безответственностью центра. Разве аппарат НКВД не знал, что агентура вместо прямого назначения используется как приводной ремень для создания липовых уголовных дел? Знал и поощрял, а вы рады стараться. Пересмотрите свои позиции, памятуя, что любое бесчестное дело чревато непредсказуемыми последствиями.
Берия говорил, а Малкину казалось, что он не спускает при этом глаз именно с него — Малкина, и персонально ему предъявляет претензии. Что греха таить, все негативное, что было сказано заместителем наркома по поводу использования агентуры не по назначению, в полной мере следовало отнести на счет УНКВД по Краснодарскому краю. «Без изъятий, один к одному относится к нам», — каялся Малкин перед самим собой и самому себе клялся немедленно устранить недостатки.
В перерыве он по ВЧ связался с Сербиновым и приказал до его приезда агентов 2-го отдела УГБ в командировки не посылать, а реализацию агентурных донесений, касающихся «выявленных» ими «контрреволюционных повстанческих организаций», приостановить.
— Я все понял, — ответил Сербинов, сделав ударение на слове «все». — Вы когда вернетесь?
— После двадцатого, потому что десятого открывается Вторая сессия Верховного Совета.
— Ясно. У вас там «жарко»?
— Не то слово. Потому и звоню… На днях получишь разнарядку на арест трех тысяч, но ты не дожидайся ее, начинай «изъятие» с сегодняшнего дня. Хорошенько почисти Краснодар и Пашковскую. Скажи Коваленко — пусть пошерстит промпредприятия, особенно завод Седина — там полно осиповской братии. Набери тысячи полторы, остальные перекроем теми, что уже в работе.
— Ясно.
— О Люшкове слыхал?
— Краем уха.
— О том, что сбежал к япошкам?
— О том, что арестован за связь.
— Не арестован. Успел сбежать. Затеял инспекторскую поездку по границе и был таков.
— Невероятно!
— А ведь был в чести у хозяина, сволочь! Сербинов замолчал, оглушенный новостью.
— Ты чего молчишь?
— Перевариваю… Мне сказали, что его арестовали с Каганом.
— Кагана и еще многих арестовали, это точно. А Люшков сбежал… Ладно! Вернусь — поговорим. Пока.
— До свидания, Иван Павлович.
Разговор с Малкиным оставил в душе Сербинова тяжелый осадок. Очень смутила информация о предательстве Люшкова. Не верилось, что человек, в свое время обласканный самим Сталиным, мог так легко добровольно оставить Союз. А может выкрали? А может заслали к япошкам, имитировав побег? А может действительно попал на крючок и другого выхода не нашел?.. Люшков, Каган — евреи. Как бы не началась травля нашего брата, а еще хуже — тотальное истребление.
Обескуражил запрет Малкина использовать агентуру для «выявления» контрреволюционных группировок. Ведь подспорье в массовых операциях незаменимое. Год или, точнее, около года назад Сербинов, движимый честолюбивыми побуждениями, предложил Малкину использовать ее для «валового разоблачения врагов».
— Что ты имеешь в виду? — подозрительно щурясь, спросил Малкин.
