— Я имею в виду апробированный и хорошо зарекомендовавший себя метод. — Сербинов открыто посмотрел в глаза Малкина, выдержал его долгий испытующий взгляд, и когда тот, удовлетворенно крякнув, качнул головой, давай, мол, выкладывай, подробно изложил свой план. Суть метода сводилась к следующему: из числа имеющихся во 2-м отделе УГБ агентов отбираются наиболее опытные, обладающие незаурядными организаторскими способностями и артистическими талантами, умеющие быстро сближаться с людьми, снабжаются крупными суммами денег, инструктируются и командируются в хутора и станицы края, представляющие для УНКВД оперативный интерес. Там, согласно инструкции, завязывают знакомства среди пьянчуг, через них выходят на жителей, ранее служивших у белых, бывших кулаков, вернувшихся из ссылки, бывших коммунистов, изгнанных из партии во время чистки или за различные нарушения партийной дисциплины и потихоньку сбивают их в стаю, устраивая небольшие попойки. Когда они привыкнут друг к другу и созреют для откровения, под любым предлогом — поминки, крестины, день рождения — собирают всех под одной крышей, а точнее, за одним столом, и в изрядном подпитии заводят разговор о сложностях жизни, о прошлой казачьей вольнице, высказывают сожаление о том, что ушли те времена безвозвратно, охают, ахают, вздыхают, сочувствуют. После пьянки агент сочиняет донесение «о сборище контрреволюционной повстанческой организации, перечисляет всех участников дружеской попойки, которые затем «изымаются» и подробно допрашиваются. Арестованные щедро делятся воспоминаниями, нередко приукрашивая для достоверности, а следователи, придавая невинным высказываниям участников выпивки политическую окраску, объявляют их участниками контрреволюционного заговора, по своему усмотрению определяют для них вожака и дело готово. Состряпанные с помощью агентов-провокаторов «организации» насчитывали нередко до 50-ти участников.
— Одна такая пьянка сожрет все, что нам отпущено на месячное содержание агентуры, — засомневался Малкин.
— Я об этом думал, советовался с теми, у кого провокаторская деятельность агентуры поставлена на широкую ногу. Деньги валяются у нас под ногами.
— Интересно.
— Первое: конфискованное имущество.
— Не подходит. Эта статья дохода еле-еле закрывает другие дыры.
— Второе: деньги и ценности, изъятые у арестованных при личном обыске. Мелочь, но в целом по краю это сложится в крупную сумму. Для этого их надо сосредоточить в одних руках.
— Заманчиво. Хорошо, я подумаю.
Через неделю в полночь Малкин позвонил Сербинову:
— Предложенный тобой метод одобрен.
«Кем?» — чуть не спросил Сербинов, но сдержался.
— Дай команду в подразделения, чтобы изъятые при обысках деньги один раз в неделю доставляли в УНКВД. Для обеспечения сохранности. Не вздумай учитывать их в финотделе. Контроль за поступлением и расходованием возлагаю на тебя. Понял?
— Понял, — опешил Сербинов, а положив трубку, возмутился. «Мерзавец, — прошипел он злобно, растирая пальцами виски. — Захотел привязать меня? Хрен тебе!» — Пашальяна ко мне! — приказал он оперативному дежурному.
Заместитель начальника АХО вбежал к Сербинову в кабинет минут через двадцать, запыхавшийся, с выпученными глазами.
— Послушай-ка, Пашальян, — начал он грубо, не ответив на приветствие, — что это за счет на шестьсот двадцать пять рублей, якобы израсходованных на ремонт моей квартиры? По-моему, за эту сумму давно уже отчитались и забыли о ней… Жульничаешь?
Пашальян молча склонил повинную голову.
— Жульничаешь. Куда дел деньги?
— Малкин… дал команду… Оборудовали кабинет Ершова… Напольный ковер и так, по мелочи.
— Списал бы на Малкина. Почему на меня? Тоже Малкин приказал? Почему не согласовал со мной? Впутал в махинации и молчишь?
— Михаил Григорьевич! Вы простите меня, дурака. Я ж не для себя. Думал: раз Малкин приказал — значит вы в курсе.
— А на парашу за хищения с Малкиным пойдешь? Или в гордом одиночестве? Или меня за собой потащишь? — Сербинов взял Уголовный кодекс, нашел нужную статью. — Вот, сто девяносто три семнадцать «а». Читал? Срок небольшой, но из партии вышвырнут, из органов выгонят, на руководящую работу не пустят, а? Устраивает? Так я сейчас же выпишу ордер на арест.
Пашальян смотрел на шефа безумными глазами, безвольно шевеля пальцами, словно перебирал денежные купюры.
— Чего уставился? — Сербинов с презрением смотрел на подчиненного.
— Михаил Григорьевич! Товарищ капитан! — Пашальян неожиданно бухнул на колени и протянул к Сербинову умоляющие руки. — Прошу вас! В первый и в последний раз прошу! За добро добром… Клянусь! Буду вечным вашим рабом! Михаил Григорьевич! Хотел, как лучше… для Управления… ей-богу!
— Патриот нашелся! Русскому поверил бы, но ты ж армянин! Без выгоды для себя ничего не делаешь!
— Михаил Григорьевич… Честное слово!
Сербинов прошелся по кабинету, поправил стул у стены, сел за стол, подержал Пашальяна, дрожащего на коленях, в напряжении еще несколько минут, изображая крайнее негодование.
— Встань! — приказал.
Пашальян повиновался.
— Садись!
Пашальян сел.
— А теперь слушай…
