Просить КПК при ЦК ВКП(б) рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшего оставления т. Бычкова на работе секретарем партколлегии по Краснодарскому краю».
И еще один рапорт Зайцева, который заинтриговал Сербинова тем, что показывал полную нравственную несостоятельность Ершова:
«В начале августа Ершов и завсельхозотделом крайкома Тюляев, в соответствии с решением бюро, должны были проехать по ряду районов с проверкой урожайности. Выбрав майкопское направление, они заехали в Белореченскую, а затем в Майкоп, провели там по нескольку часов и, не задерживаясь, махнули в Сочи на дачу Совнаркома, где в это время отдыхала семья Ершова. Там, оставив Тюляева в гостинице, Ершов позвал к себе Кабаева, Шашкина, других руководителей и устроил пьянку, которая длилась всю ночь и прекратилась лишь в 4 часа утра, когда закончилось спиртное. Из всей компании не пил только Кабаев и, может быть, благодаря именно этому, ему удалось пресечь драку между Ершовым и Шашкиным. В 4 часа утра, когда все, кроме Кабаева и Шашкина ушли, Ершов позвал меня и потребовал водки. Я ответил, что водки нет и негде достать. Тогда он подошел вплотную ко мне и дважды ударил по, лицу, настойчиво требуя водку. В пять часов, несколько угомонившись, он поехал к Шашкину и с ним пропьянствовал два дня. Тюляев в это время находился в горкоме с Лубочкиным. 13 августа Ершов забрал семью и уехал в Краснодар. Через два дня Ершов с Тюляевым выехали в Анапский район проверять, как идет хлебосдача. По его распоряжению секретарь райкома Иофе собрал бюро, на которое пригласил директоров МТС, обслуживающих хозяйства района. Ершов поднял одного из директоров, поставил его по стойке «смирно» и потребовал объяснить, почему до сих пор не выполнен план хлебосдачи. Директор ответил, что хлеба больше нет. «Отбери хлеб у колхозников! — приказал Ершов. — Не выполнишь план — пойдешь под суд! Все вы читали телеграмму товарища Сталина, — обратился он ко всем остальным, — что делать — знаете, вот и выполняйте!» Раздались голоса возмущения, и тогда другой директор, фамилии его не знаю, сказал, что Ершов грубо нарушает Устав сельхозартели, давая заведомо неправильную установку. Ершов проигнорировал говорившего, а секретарю райкома приказал обсудить «нарушителя дисциплины» на бюро. На этом заседание закончилось».
Сербинов был уверен, что имея такой материал, он в любое время может положить Ершова на лопатки. А рядом с ним Малкина. Другое дело — когда. Сейчас пока это невыгодно.
Фальсификацию дела Воронова Шашкин поручил известному в управлении заплечных дел мастеру младшему лейтенанту госбезопасности Фонштейну. Внешне безобидный, с красивыми задумчивыми глазами и умным интеллигентным лицом, Фонштейн оказался зверски свирепым и нрав свой звериный проявил сразу, как только приступил к допросу. Собственно допроса, как такового, не было. Фонштейн приказал арестованному сесть за приставной стол, бросил ему в лицо несколько схваченных скрепкой страниц печатного текста и сурово спросил:
— Ты это читал?
— Читал, — прохрипел Воронов и закашлялся.
— Признаешь?
— Разумеется, нет.
— Ага… Значит, ты по-прежнему не намерен разоружаться перед партией и продолжаешь твердо стоять на троцкистских позициях? — глаза следователя стали наливаться кровью. — И после этого ты надеешься выйти отсюда живым?
— Я надеюсь, что ошибка вскроется.
— Кто ее будет вскрывать? Сербинов? Малкин? А может, Ершов?
— Вы.
— Я? Да ты что, Воронов, опупел? Мне приказано доказать твою виновность, а ты… Доказать, понял? И я это сделаю с удовольствием. Итак, ты ничего не понял и продолжаешь борьбу со следствием. Так я тебя понимаю?
— Если мое нежелание поддакивать заведомой клевете вы называете борьбой, то — да.
— Захаров! — крикнул Фонштейн в приоткрытую дверь и в кабинете в тот же миг появился крепкий детина в измятой форме. — Займись им!
Захаров бил искусно, со знанием дела, причиняя каждым ударом острую мучительную боль. Первым, едва уловимым движением руки он свалил жертву на пол и стал терзать ее ногами. Бил прицельно, с вывертом, безжалостно, деловито и долго, до тех пор, пока Фонштейн не подал знак рукой.
— Хватит, а то, чего доброго, окочурится. Ну что, Воронов? Поумнел? Теперь-то, наверное, подпишешь?
— Нет!
— Твердо, твердо стоишь на троцкистской платформе. Ну что ж, погляжу на тебя через недельку после нашей, ленинско-сталинской «стойки». Знаешь, что это такое? Нет? Узнаешь. Дам тебе для начала четверо суток без сна, без еды, без питья с перерывом на мордобой.
— Вы не имеете права! — ужаснулся Воронов.
