— Можно подумать, что до сих пор они были у вас связаны, — нахохлился Ершов.
— Были. Материально. У нас катастрофически не хватало денег. Теперь положение исправлено. Бюджетом предусмотрены расходы на наше содержание на сорок пять процентов больше прошлогоднего.
— Ур-ра-а! — приглушенно прокричали Кабаев и Шашкин, а Ершов трижды вяло хлопнул в ладоши.
— Теперь мы больше сможем тратить на агентуру, повысим техническую оснащенность наших подразделений, внедрим новое поколение подслушивающих устройств, которые сегодня у нас ни к черту не годятся, улучшим материальное положение наших сотрудников, больше внимания будем уделять развитию их профессионализма. Ну как? Вот то-то и оно, Ершов. Так что ты свои три хлопка переведи в бурные аплодисменты.
— А мне не жалко, — Ершов дурашливо поднял руки над головой и бурно зарукоплескал.
— Так что те, кто ратовал за свертывание деятельности НКВД, остались с носом. Борьба с контрреволюцией вступает в новую фазу.
— А я понял любимого стахановца Закавказья товарища Берию так, что он как раз сторонник свертывания террора, — заметил Ершов.
— Свертывать, разворачивать — это пока не его компетенция.
— Увы, дорогой Малкин. Судьба Ежова уже решена.
— А я и сказал: пока. По тому, как Берия вел себя на сессии, можно действительно заключить, что он за свертывание террора. Боюсь другого: как бы он не развязал его против нас и наших вдохновителей — кураторов от ВКП(б). Бросят нас с тобой в одну камеру и будем кукарекать.
— А при чем здесь я? — нахохлился Ершов. — Крайком твердо стоит на страже советских законов и, по-моему, в деятельности твоей службы нет ничего противозаконного.
— Да нет же, нет, Владимир Александрович! Конечно, нет! Просто ты шутку принял всерьез. А раз ты еще путаешь грешное с праведным — я предлагаю выпить. Шашкин, наливай! Да! Ванюш! А твое пророчество в отношении Люшкова сбылось! Сбежал, подлещ к японцам. Многих на ДВК подвел под монастырь. Сейчас там арестовывают пачками.
— Жаль, — пригорюнился Кабаев. — Там было много толковых ребят.
— Изымают только тех, кто давно и крепко связан с Люшковым. Вряд ли они могли вызвать у тебя симпатии.
— Предчувствую повальную чистку, — заключил молчавший до сих пор Шашкин. — Как пить дать.
— Так это закономерно, — заметил Ершов, — чем чаще обновляются кадры, тем лучше. Партия ведь хуже не стала после чисток? Наоборот!
— Плохо то, — отозвался Малкин, наполняя стаканы, — что методы ведения следствия не меняются. Нашим, как говорят, салом да по нашей шкуре.
— Говорят не так. Говорят: «Нашим салом да по нашим мусалам», — поправил Малкина Ершов.
— Какая разница! По мусалам, по шкуре — в любом случае неприятно. Ну! — Малкин поднял стакан. — Вздрогнем? Чтобы та чаша нас миновала!
Выпили.
— Как у тебя дела с Осиповым? — спросил Ершов. — Время идет.
— Безруков занимается. Дело движется медленно, но верно. Осипова обложили со всех сторон, так что никуда он не денется. Его расколем — остальные пойдут за милую душу.
— Ты займись Михайловым. Не можем мы держать такого в должности председателя краевого суда.
— С удовольствием. Он, мерзавец, столько крови мне попортил! Половину дел прекращает или направляет на доследование. Особенно по милиции. Потетюрин стонет от него, не знает, как выходить из положения. Обещаю: как только расколю Осипова, возьму от него показания на Михайлова. Повяжу их, гадов, одной веревкой.
— Я не совсем понимаю, Иван, почему ты не берешь их жен? Жалеешь, что ли?
— Всему свое время, дорогой, всему свое время. И жен арестуем, и детей заберем в приют, и показания выбьем, и в расход пустим кого надо. Нам отступать некуда. Твои указания, товарищ секретарь крайкома, выполним.
— Ну и дурак же ты… Я с тобой по-человечески, а ты… секретарь крайкома!
— Опять не так. Что-то ты капризным стал в последнее время, Владимир Александрович. А сегодня — так особенно. Давай прекратим на эту тему. Приехали отдыхать. Ночь на подходе, а я еще не искупался. Э-эх! Шашкин! Наливай по полному! Давай, Владимир Александрович, по полному. Ну! За ВКП(б), за НКВД, за счастливую жизнь без борьбы и крови, без коварства и злобы, и за то, что приносит нам радость — за баб-с!
— Винегрет какой-то. Ну, да хрен с тобой. Давай! Шашкин, подбрось дровишек, чтоб мимо рта не пронести. За сказанное! Хоть оно и возможно в самой далекой перспективе — все равно. Поехали! — Ершов пьяно наклонил голову, припал губами к непослушному стакану, дрожавшему в слабеющей руке, затем резко опрокинул туловище назад и с громким бульканьем вылил содержимое стакана в рот. — Ф-фух-х, — произнес громко и, поцеловав донышко, отбросил стакан в сторону. — А Берия твой негодяй, — сказал он, раскачиваясь, как маятник. — Я его знаю. Лицедей и лицемер. Благочестивый волк. Только от этого благочестия вся Грузия по утрам кровью умывалась. А теперь будем и мы с вами. От-так!..
— Хватит тебе скулить! — зарычал Шашкин, злобно сверкая глазами. При ярком свете костра они казались страшными. — Тебя же просят!
— Это ты мне? Ты — мне? — Ершов неуверенно тыкал пальцем себе поддых. — В-в-вошь тифозная! Как смеешь, а? М-меня? Ик!
