После ухода доктора в камеру бросили окровавленного человека. Он бредил, звал на помощь, стонал и плакал. Пальцы левой руки были без ногтей, свежие раны пузырились кровью. Осипов с ужасом смотрел на вздрагивающее тело несчастного и пальцы его левой руки пронзило острой болью. «Как же так, — думал он, наполняясь ужасом, — к чему мы идем? Где же надзирающий прокурор? Где партия? Почему допускают такое? Газеты пестрят информацией о судах и казнях, радио то и дело сообщает о новых разоблачениях, кинохроника показывает многотысячные митинги, на которых клеймят позором врагов народа. Что происходит?
Снова зазвякали запоры, дверь открылась, вошли гэбэшники, доставившие в камеру истерзанного человека.
— Вы Осипов? — спросили доброжелательно.
— Да.
— Ошиблись дверью, — бросили на ходу, взяли незнакомца под мышки и выволокли в коридор.
Беседа с доктором и вид искалеченного пытками человека растревожили Осипова и он долго не мог успокоиться: то он вскрикивал от боли в левой руке — ему казалось, что у него тоже сорваны ногти, то сверлила мозг оброненная доктором фраза: «Уступите им, пропади они пропадом!» И во сне он изнемогал от отчаянья, ходил за Безруковым и просил дать возможность подписать показания, а тот убегал, фыркал и взбрыкивал радостным жеребенком, и хохотал безумолчно и неприлично.
На следующий день к нему подселили новичка — мужчину его возраста, назвавшегося при знакомстве заместителем директора мясокомбината из Новороссийска. Осипов обрадовался: вдвоем легче коротать тягучие дни ожидания.
Расстелив на жестком цементном полу замызганный тюремный матрац, небрежно брошенный надзирателем, Иван Сергеевич — так он отрекомендовался Осипову, прилег, подложил руки под голову и затих, уставившись на маленькое окошко под потолком, забранное густой решеткой из толстых металлических прутьев. Видно, думы томили душу; он стал вздыхать, переворачиваться с боку на бок, потом резко приподнявшись, завернул часть матраца, прислонив ее к стене и сел, навалившись на нее спиной.
— Черт-те что, — сказал с горечью, не глядя на Осипова. — За последние пять лет — третий арест.
— За что, если не секрет? — заинтересованно спросил Осипов.
— Не секрет. Первые два раза за принадлежность к троцкистской организации. Сейчас шьют вредительство, шпионаж, подготовку террористических актов.
— И что, — за троцкизм были сроки?
— Первый раз выкрутился. Второй раз дали пятерку, но через полгода отпустили.
— Обжаловал?
— Да. Обращался с письмом в ЦК. Разобрались, освободили. И вот сейчас… Говорят, жутко бьют?
— Бьют, — подтвердил Осипов, — жестоко и безрассудно.
Я не выдержу. Не переношу боли. У меня повышенное восприятие. Подпишу все, что потребуют, потом буду разбираться. Здесь истину не уважают, в суде — тоже. Лучший выход — жалоба в ЦК или Верховный Совет. Там разберутся. А здесь… Будешь сопротивляться — искалечат, а потом все равно своего добьются. В прошлом году со мной по делу проходил друг детства. Все отрицал начисто, прошел все муки ада, выдержал, ничего не признал. Чего добился? Как и мне дали пятерку, как и меня потом освободили, но… он вернулся домой калекой.
«Если суждено умереть, так умрите тихо, без мук», — вспомнил Осипов наставления доктора.
— Да, да! — сказал он вслух. — Вы правы: приговор — не конец света.
— А над вами, вижу, здорово поработали?
— Потешились, — подтвердил Осипов. — Здесь развлекаться любят.
Разговорились. Осипов охотно рассказал о событиях, предшествовавших аресту, о перенесенных пытках, с горечью вспомнил о самоубийстве, а может, убийстве Ильина и, встретив сочувствие сокамерника, воспылал доверием к нему и его позиции. В самом деле, стоит ли ломать копья, если другие уже дали признательные показания.
— В этом парадокс процесса, — поддержал Иван Сергеевич. — Наступает момент, когда ваши признания становятся ненужными, так как для следствия ничего не значат: вас осудят на основании показаний других. И если с вами продолжают бороться, то не потому, что в этом есть необходимость. Просто следователь не может смириться с тем, что не одолел вас, что оказался беспомощным перед вашим упорством.
Говорили до полуночи. Убаюканный тихим голосом собеседника, Осипов крепко и безмятежно заснул. Впервые за месяцы заточения он спал спокойно, без жутких сновидений. Проснулся от звяка запоров и протяжного визга петель: пришли за Иваном Сергеевичем. Встретившись взглядом с Осиповым, он ободряюще улыбнулся и вышел.
— Разрешите, Михаил Григорьевич?
Сербинов поднял голову. В дверях, широко улыбаясь, стоял оперуполномоченный госбезопасности Листенгурт.
— О-о! Заместитель директора мясокомбината? Привет! Проходи, присаживайся. Ну как? Соответствуешь занимаемой должности?
— Так точно, товарищ капитан, соответствую! — радостно прокричал Листенгурт. — Операция «Внушение» успешно…
— Провалилась? — ухмыльнулся сидевший у окна Безруков.
— Завершилась, Николай Корнеевич. Забирайте вашего Осипова. Он ждет вас в камере на тарелочке с голубой каемочкой и не забудьте, прошу прощения, про обещанный ящик коньяку.
