Суть разработанной Фонштейном методики заключалась в том, что если арестованный на первом допросе делал вид, что не понимает, чего от него хотят, он не убеждал его, не уговаривал, а сразу переходил к мерам физического воздействия. Многодневные «стойки» с периодическим избиением давали, как правило, положительные результаты. С Вороновым этого, как ни странно, не получилось. Крепким орешком оказался крайкомовский работник. Как ни тужился Фонштейн, как ни изощрялся в пытках и провокациях, тот упорно стоял на своем: «Я не враг. Я по-сталински честен и принципиален. Твердо стою на позициях Ленина-Сталина и умирать в застенках энкавэдэ с клеймом врага народа не желаю». Где он брал силы, чтобы выдержать такое? Может, помогала дурная привычка терять сознание в самый неподходящий момент? Где и когда он этому научился? Только войдешь в раж, только взберешься на вершину блаженства, глядь, а он уже лежит на полу ни живой ни мертвый. То ли искусно притворяется, то ли организм его умело защищается, отключаясь от неприятных ощущений, только приходится прекращать воспитательный процесс, останавливаться на самом интересном месте. Нет, Фонштейн не привык к пренебрежительному отношению к своей методике и в какой-то момент почувствовал, что не выдержит и сорвется.
— Товарищ капитан! — обратился он к Сербинову после очередной неудачи. — Не могу больше! Трясет всего, честное слово! Или разрешите мне застрелить его, или передайте дело кому другому. Сколько ни бьюсь — все без толку. Крепкий, гад… бугай… Надо мной уже насмешничать стали, честное слово, — добавил он слезливо.
— Кто насмешничает? — встрепенулся Сербинов. — Кто конкретно?
— Да хоть Березкин, например, — назвал Фонштейн первого, кто пришел на ум. — Нет бы помочь, так он хаханьки устраивает!
— Березкин? — удивился Сербинов. — Вот те на! От кого другого, а от Березкина не ожидал. — Сербинов позвонил в дежурную часть: — Ну-ка, Березкина ко мне! Быстро! — крикнул в трубку, а Фонштейну кивнул на дверь: — Иди, встречай в коридоре.
Минут через двадцать на этаже появился запыхавшийся Березкин.
— Что случилось? — спросил, растерянно озираясь. — Чего он лютует?
— Кто? — притворился Фонштейн несведущим.
— Сербинов, кто ж еще?
— Не знаю. Пойдем, поддержу, в случае чего…
— Ты где болтаешься? — набросился Сербинов на Березкина, как только тот переступил порог кабинета. — Полдня ищу, не могу найти! Тебя что, приковывать к столу наручниками? Где был?
— Так… у себя, — удивился Березкин. — На Красной, три. Как передали, что нужно к вам, так сразу и сорвался.
— Оно и видно, что сорвался! Для такого кобеля до управления пять минут ходу. А ты сколько времени потратил? Полчаса! Будешь так работать — выгоню к чертовой матери — из органов… Почему у тебя Воронов до сих пор не в сознанке?
— Я им не занимаюсь. Шашкин поручил его Фонштейну и приказал мне не вмешиваться.
— А ты и рад стараться… Видал, какой индивидуалист сыскался! Сейчас же прими дело к своему производству! Немедленно! И чтобы не позже середины октября подготовил его на ВК. Понял?
— А Фонштейн? — обиделся Березкин.
— У Фонштейна без этой мелочевки дел хватает! Взяли моду: как тянет человек, так его нагружают и нагружают.
— Хорошо, я приму, — Березкин злобно посмотрел на Фонштейна. — Как прикажете. Только менять коней на переправе — оно, знаете, как-то не того…
— Иди, Фонштейн, передай Березкину дело. Растолкуй, что и как. Менять коней на переправе… Ишь, куда понесло! — сказал Сербинов и криво усмехнулся.
Почти две недели Осипов отлеживался в «своей» одиночке. Почти ежедневно к нему приходил тюремный врач, молча брал руку, шевеля губами, отсчитывал пульс, жесткими пальцами выворачивал веки, прощупывал голову, живот, ребра, позвоночник.
— Здесь болит?
— Да.
— А здесь?
— Очень.
— Вот так?
— Больно.
— Да-а, — доктор втягивал губы, прижимая к зубам, — дело серьезное, придется полежать. От меня, правда, требуют заключение, что ты здоров, но как же я… Нет, я не могу. Клятва Гиппократа и прочее… Я же человек гуманной профессии. Нет, голубчик, полежите, отдохните, наберитесь сил… Вы же продолжаете бороться?
— Не знаю, на сколько меня хватит.
— Да хватит ли? — усомнился доктор. — Зря измываетесь над собой, голубчик. Занятие бессмысленное и вредное. Никого… Нет, никого не могу назвать, кто бы выстоял и победил. Все в конце концов уступали напору. Уступите им, голубчик, пропади они пропадом. Если суждено умереть, так умрите тихо, без мук.
— Я не собираюсь пока умирать, — слабо возразил Осипов.
— Сие зависит не от вас. Эта стая не щадит никого.
