— Не говори глупостей. И займись этим порученцем, как его?
— Лемешко?
— Надо фиксировать каждый его шаг. Установи все его связи и связи связей. То же с поваром. Они, правда, люди не наши, присланы Москвой, но у них тоже головы есть на плечах, и если надумают отравить, или еще что — подставят наших. И садовнику тому, седовласому, найди другую профессию.
— На даче Ворошилова таких нет.
— Я имею в виду дачу Калинина. Видел я, как он резал розы… словно через кустарник пробирался. Аллилуев, тоже понял, стоял наблюдал. Настоящий садовник режет розы с любовью, а этот…
Кабаев рассмеялся:
— Ну, Иван Павлович! Заметили! Я сам «за», только где их наберешь, настоящих садовников? Ваше замечание я учту. Заставлю его днем и ночью по всему Сочи обрезать розы — научится. Он парень надежный, Иван Павлович! Что касается Аллилуева, так он ведь не дурак и понимает, что в обслуге в основном наши люди. В его же интересах.
— Не завидую я им, тем, кто под нашей опекой, — признался Малкин. — Каждый шаг под контролем. Что это за жизнь? На месте Аллилуева затесался бы я куда-нибудь в лес, к реке, да мало ли куда, подальше от таких «своих». Завтра я уезжаю. Скопилась масса дел на «тройку», нужно рассортировать и кое-что отправить в Москву.
— Есть возврат?
— Из Москвы есть. С «тройкой» проще — как говорят: «своя рука владыка».
— Много идет на «вышку»?
— Очень. Расстрельщики не успевают, а содержать негде. Думаю применить московский метод.
— Что-то эффективнее?
— Намного! Жиденыш какой-то придумал: Берг, что ли? Не буду врать — точно не помню. А дело несложное: берешь хлебный фургон, подводишь в кузов выхлопные газы, загружаешь приговоренных. Пока довезешь до «свалки» — заснут, как праведники. Тихо и навеки.
— Не надо, Ваня! Не бери на себя это! — Кабаев с мольбой в глазах посмотрел на Малкина. — Такого нам не простят и через столетия.
— А ты думаешь, иное простят? Мы исполняем чужую волю, а методы исполнения надо совершенствовать. И хватит жалеть людей! Терпеливые заслуживают того, чтобы над ними измывались.
Фонштейн был остр умом и горазд на выдумки. Дело свое знал в совершенстве, исполнял его самозабвенно. К подследственным кипел лютой ненавистью, был жесток в обращении с ними и беспощаден. Меры физического воздействия применял играючи, с бесшабашной удалью. Смело взваливал на себя ответственность за промахи руководства управления и потому негласно пользовался его покровительством. Безнадежные дела Шашкин поручал только ему, потому что знал, что Фонштейн не подведет, вытащит, а тот из кожи лез, чтобы оправдать доверие. И оправдывал. И дело тут вовсе не в том, что он был на «ты» с юриспруденцией, а в том, что изучив опыт товарищей по оружию в вопросах фальсификации, разработал собственную методику выбивания показаний, пусть неправедную, но зато эффективную. Приняв к производству дело Воронова и тщательно изучив его, Фонштейн обнаружил там сплошную липу. Фактически никакого дела не существовало, был лишь арестованный и страстное желание руководства крайкома ВКП(б) и УНКВД упечь его подальше. Фонштейн счел для себя почетной обязанностью создать дело и довести его до логического конца.
Что за птица Воронов, какого он полета — Фонштейн знал лишь понаслышке. Встречал его неоднократно в крайкоме ВКП(б) на различных массовых партмероприятиях, которых проводилось великое множество. Видел сидящим в президиумах, слушал его неплохие доклады и выступления, но близко общаться не доводилось. Какое там общение! Днями, важные и неприступные, протирают крайкомовцы штаны в прокуренных кабинетах, перекладывают с места на место бумаги, создавая видимость работы, названивают по телефонам, покрикивают в трубки с угрожающим видом, пугая вызовом на бюро, исключением из партии со всеми вытекающими отсюда последствиями, спорят, поучают, требуют, приказывают, снимают стружку… словом — управляют, хотя хозяйственными функциями не наделены. Управляют и думают, что если б не они… И этот, по всему видно, такой же. Даже будучи арестованным, пытался вести себя независимо. На вопросы отвечал раздраженно, на сержантов — помощников Фонштейна — посматривал свысока, даже с некоторым пренебрежением. Лоск сошел, однако, быстро. После порок и «стоек» в глазах появились тоска и тревога, а сержантов стал бояться как огня. Появятся — трепещет, как осиновый лист. Видно, здорово они его потрепали. Конечно, Фонштейн и сам в состоянии вывернуть душу наизнанку, но предпочитал лично это делать только в присутствии начальства, чтобы засвидетельствовать преданность делу Ленина-Сталина, делу родной коммунистической партии. В любое другое время отдавал «подопечного» для разминки сержантам. Что они с ним вытворяли — даже его, видавшего виды, приводило в ужас.
