— Ясно, товарищ капитан, — расслабился Безруков. — Накануне ареста Малкина поступило указание Москвы принять от Новороссийского погранотряда к своему производству агентурное дело «Приезжий», провести нужные мероприятия и ликвидировать. По поручению Сербинова я выехал на место, изучил дело и пришел к выводу, что агент «Раевская», работающая по этому делу, бессовестно водит «хозяев» за нос. Попытался встретиться с нею, чтобы уточнить отдельные эпизоды, но выяснилось, что она выехала по поручению погранотряда в Батуми и как в воду канула: на связь не выходит и в Новороссийск не возвращается. Я вернулся домой ни с чем, доложил Сербинову, тот разозлился и позвонил в Москву с намерением отказаться от дела, но на него цыкнули, тогда он связался с Верибрюсовым — начальником погранотряда, приказал направить в Батуми своего сотрудника, разыскать «Раевскую» и доставить ее домой живой или мертвой. Не очень полагаясь на Верибрюсова, он приказал начальнику Новороссийского ГО направить в Батуми и своего разведчика. Встретиться с нею никому не удалось. Тогда я поручил Абакумову и Верибрюсову установить наблюдение за домом «Раевской». Сегодня Абакумов сообщил, что «Раевская» вернулась, но из дому не выходит, ни с кем не встречается и с погранотрядом не связывается.
— Залегла?
— Похоже, что так.
— И ты хочешь ее расшевелить?
— Да. Я прошу вашего разрешения на выезд в Новороссийск.
— Поезжай. Развей сомнения. Если расколется на дезинформацию — склони ее на честную работу и дай соответствующее задание. Дело надо ликвидировать как можно быстрее, мне о нем напоминали, я просто не успел еще с ним разобраться.
— Если упрется…
— Тащи сюда. Разберемся. Кстати, Сербинов в курсе твоих задумок?
— Да. Он «за».
— Поезжай на служебном автомобиле. На себе ж ее не потащишь.
— Спасибо, товарищ капитан. Я думал об этом, но просить не решился.
— Зря. Не на бл…ки едешь.
— Тогда еще один вопрос, — осмелел Безруков.
— Валяй!
— По поводу физмер… ЦК разрешает, вы запрещаете…
— ЦК разрешает в порядке исключения. Я запрещаю массовое применение. Если я правильно информирован, у вас тут уже одного ухайдокали?
— Нет. Он покончил с собой. Застрелился.
— Ври своей бабушке… Ладно. С этим разберется следствие. Что касается физмер… Применяй, но с моего разрешения. Или так, чтобы я об этом никогда не узнал. Узнаю — посажу. Все? Ну, давай. Ни пуха…
Зазвонил телефон. Шулишов поднял трубку и, встретившись взглядом с Безруковым, переминавшимся с ноги на ногу, махнул рукой: иди, мол, чего стоишь…
— Слушаю, Шулишов.
— Федор Иванович! Ершов говорит, здравствуйте. Впрочем… что это я… полдня просидели за одним столом.
— Я вас слушаю, Владимир Александрович!
— Я по поводу жалобы на Малкина, присланной из ЦК. Оставлял ему для ознакомления накануне ареста…
— Я прочел. Думаю, проверять нет смысла. Верните ЦК и сообщите, что 5 декабря Малкин арестован и препровожден на Лубянку. Сочтут нужным — перешлют в НКВД для приобщения к делу.
— Спасибо, Федор Иванович. Так я и сделаю. Мудрое решение…
— Что касается начальников периферийных органов, поименованных в жалобе, то их я беру на себя. Разберусь и сразу приму меры.
— Договорились. Еще один вопрос, Федор Иванович… Супруга моя мастерица готовить пельмени. Приглашает. Как вы на это смотрите?
— Спасибо, пока никак. Обстановка не располагает.
— Очень жаль.
— Как-нибудь в другой раз.
— Хорошо, хорошо, вам виднее, — Ершов положил трубку.
«Обиделся, — подумал Шулишов. — Ничего страшного, обойдется. Знаем мы эти пельмени. Сегодня пельмени, а завтра сопроводят на Лубянку».
