— Я разрешаю вам прочесть весь протокол. Показания Абакумова и Шашкина тоже. Читайте! И обратите внимание на детали. Фантазия следователя не может дойти до таких подробностей. И под нажимом такие детали не дашь. Читайте, читайте! — следователь отошел к окну, оставив Малкина наедине с делом. Он медленно вчитывался в показания Кабаева, обдумывая каждую фразу, и чем далее читал, тем более убеждался: Кабаев предал. Нет, не предал — оговорил. Оговорил себя и его, Малкина. Все установки на повышение бдительности, которые он дал Кабаеву в преддверии особого курортного периода: рациональная расстановка трассовой агентуры, выявление и устранение всех неблагонадежных в сфере обслуживания, устранение помех для движения транспорта на маршрутах передвижения специальных кортежей и даже меры по обеспечению безопасности в Красной Поляне — все было дано с обратным смыслом. Вероятно, авторы протокола умело использовали материалы оперативных совещаний, чтобы придать достоверность выдвигаемому обвинению. «Бедный, бедный Кабаев! Представляю, как ты мучился, подписывая эту стряпню, и как терзаешь себя сейчас, если еще жив!»
— Все, что здесь написано, лопнет, как мыльный пузырь, если вы внимательно ознакомитесь с протоколами оперативных совещаний в Сочи. Я как раз давал противоположные по смыслу указания. Соответствующие пометки есть в моих записных книжках, которые наверняка изъяты при обыске. Я убедительно прошу вас ознакомиться с этими материалами, приобщить их к делу и учесть при оценке моей деятельности.
— Все ваши протоколы и записные книжки — камуфляж на случай разоблачения. Вы заметили, я все время отношусь к вам как к опытному, умному врагу. Именно таким я вас считаю. И потому уверен, что на совещаниях вы говорили правильные вещи, а наедине давали Кабаеву указания, соответствующие вашим истинным намерениям.
— Но между указанием и его исполнением пропасть, которую надо преодолеть. Допустим, я начинил Кабаева отрицательным зарядом. Как его реализовать? Оперативный состав слышал мои установки, как же он будет выполнять распоряжения Кабаева, прямо противоречащие моей позиции?
— Показания Кабаева перекрыты признаниями Абакумова и Шашкина, которых вы тоже вовлекли в террористическую деятельность.
— Никакой террористической деятельности не предполагалось.
— Не лгите, Малкин. И перестаньте упорствовать. Ваша борьба со следствием ни к чему путному не приведет. Подписывайте протокол…
— Не могу. Подпишу что угодно, только не это. Террор, убейте, на себя не возьму.
— Хватит истерики, Малкин! — следователь раздраженно подвинул протокол. — Ну!
— Не могу. Фальсификация была — я признал. Необоснованные аресты были — не отрицаю. Меры физического воздействия к арестованным применяли. Всему этому есть объяснения. Но террор! Против руководства страны! Как его объяснить? Это же безумие — покушаться на тех, за кого отвечаешь головой!
— Безумие отрицать очевидное, — следователь жестко хлопнул ладонью по делу. — Факты подготовки покушений у меня лично не вызывают никаких сомнений. Почему же вы упорствуете? Даже Дагин сознался в том, что давал вам установки на террор, что намеревался прибыть в Сочи со своей группой, не очень, видимо, доверяя вам.
— Дагин? Он сказал, что давал мне установки? Он что… называет меня? Но это же бред! Это же противоречит здравому смыслу!
— Ничего не противоречит. Отравили же вы Аллилуева. Тоже, казалось бы, зачем?
— Аллилуева? Я? — сердце Малкина вздрогнуло, мерзко засосало под ложечкой, в глазах помутилось, и он медленно сполз со стула.
Сербинов яростно боролся со следствием. Ни жестокие истязания, ни конвейерные допросы с многодневными стойками, ни давление бывших коллег на многочисленных очных ставках не могли остановить его тягу к жизни. Он ждал, он надеялся, что произойдет чудо и кошмары исчезнут. Но петля затягивалась все туже, пришло понимание того, что чуда не будет и он умрет, не дожив до суда — его последней надежды. После очередной экзекуции он почувствовал страшную усталость и понял, что силы на исходе. Как сохранить — себя, в чем уступить следствию, что взять на себя из тех чудовищных обвинений, которые с невероятным упорством ему предъявляются? Можно согласиться с формулировкой «вражеские методы ведения следствия». Что было — то было, от этого никуда не уйдешь, наворочано много, и свидетельская база на этот счет столь мощна, что пытаться противостоять ей — значит выставлять себя на посмешище, зря расходовать силы. Можно и нужно отмести обвинение в подготовке террористических актов, в пособничестве правым и прочей троцкистской мерзости, с которой он всю жизнь боролся. Можно, но как? Назвать свидетелей? Но кто в условиях, когда тюрьмы страны переполнены бывшими чекистами, осмелится сказать хоть слово в его защиту? Голова раскалывалась от тяжких дум, и, не водя выхода, он решил немедленно объясниться со следователем. Была ночь, но она наступила для него с момента ареста и с тех пор он потерял интерес ко времени суток. Несколько ударов по двери ногой — и в «кормушке» появилось заспанное лицо надзирателя.
— Что тебе?
