— Дай бумагу и карандаш!
— Зачем?
— Напишу заявление.
— О чем?
— О том, что ты, скотина, препятствуешь мне давать показания. Забыл, что твое дело здесь — собачье?
— Так бы сразу и сказали, — опешил надзиратель. — А то — дай бумагу. Какую? Может, для туалета, я ж не знаю. Принесу, да не ту.
Надзиратель отошел от двери и через несколько секунд вернулся с серым листком бумаги и огрызком карандаша.
Сербинов склонился над тумбочкой:
«Начальнику следчасти ГУГБ НКВД СССР майору госбезопасности Сергиенко от Сербинова-Левита М. Г., 1898 года рождения, уроженца гор. Сейны Сувалковской губернии (Польша)
Заявление
Убедившись в бесполезности дальнейшего запирательства, прошу предоставить мне возможность дать следствию откровенные показания о своей вражеской работе. Сербинов».
Не успел подойти к двери — щелкнула задвижка «кормушки» и в ней появилась пятерня надзирателя. «Наблюдал, скотина, проявлял бдительность, — зло усмехнулся Сербинов.
— Вот. Немедленно передай по назначению.
— Передам. Все?
— Все.
— Отдайте карандаш.
— А-а! Возьми, возьми. Я забыл о нем.
«Кормушка» закрылась. Сербинов прилег на кровать, облегченно вздохнул. Спать не хотелось. До рассвета обдумывал линию поведения. Утром его повели к следователю.
— Сербинов-Левит Михаил Григорьевич, бывший член ВКП(б) — так?
— Да. Бывший. Исключен в связи с арестом.
— Вы упорно отрицали свою вину перед партией и народом. После проведения очных ставок и других следственных действий вы наконец-то поняли бесполезность запирательства и заявили о желании дать чистосердечные показания. Так?
— Да. Я хочу правдиво рассказать о своей вражеской работе по линии следствия и ответить на другие ваши вопросы, касающиеся…
— «Вражеская работа» — это фраза, которая ни о чем конкретном Не говорит. Договоримся с самого начала: вы называете вещи своими именами.
— С чего начать?
— С самого начала. Я хочу знать, что бросило вас в пучину предательства.
— Хорошо. При вступлении в ВКП(б) я скрыл от партии свое действительное социальное происхождение. Во всех анкетах я писал, что являюсь сыном рабочего. Это неправда. Я родился в семье торговца. Далее я писал, что являюсь уроженцем Москвы. В действительности моя родина Польша. Будучи евреем по национальности, я выдавал себя за русского, вернее, принявшего православие. Все это я делал для того, чтобы обеспечить себе возможность беспрепятственного вступления в партию и занятия высокого положения в обществе.
— Кто из ваших близких знал об этом?
— Никто. Вплоть до моего ареста я скрывал это даже от собственной семьи.
— Значит, ни жена, ни сын, ни другие близкие не знают о вашем происхождении?
— Кроме того, что я еврей. Но это указано и в моих партийных документах.
— Хорошо. Но вы арестованы не только за это. Вы арестованы прежде всего за активное участие в антисоветской заговорщической организации. Расскажите следствию, кем и когда вы были завербованы.
— Официальной вербовки, как таковой, не было, так же, как не существовало организационно оформленной заговорщицкой организации. Были настроения, но не антисоветские, а направленные против определенных личностей.
— Вы считаете — не было, мы утверждаем — было. Вам повторить вопрос?
Сербинов помолчал, собираясь с мыслями. Следователь не торопил, но молчание затянулось.
— Ну! — прервал он размышления обвиняемого.
— Хорошо. Пусть будет так, как вы утверждаете. В антисоветскую заговорщицкую организацию я был вовлечен в марте или апреле тридцать шестого года Лаврушиным Иваном Яковлевичем, работавшим в то время начальником СПО УНКВД по Северо-Кавказскому краю.
— Вы его хорошо знали?
— Хорошо. По совместной работе во Владикавказе в объединенном отделе ОГПУ в двадцать шестом — двадцать седьмом годах. Тогда он возглавлял информационное отделение, а я был начальником секретного отделения. Взаимоотношения между нами в то время были несколько натянуты, так как оба являлись членами парткома и наши мнения не всегда совпадали.
— Мнения о чем?
— По партийным делам. Через год он уехал в Краснодар, а я оставался во Владикавказе до двадцать девятого года, после чего меня перебросили в Новороссийск. В тридцать четвертом судьба снова свела нас в Пятигорске. Встрече обрадовались. О прежних стычках не вспоминали, и наши отношения стали сначала хорошими, а затем дружескими. Решающую роль в этом сыграли наши жены, которые быстро подружились.
— Это лирика. Я бы рекомендовал вам не делать длинных отступлений.
— Извините. Я полагал, что это имеет отношение к вашему вопросу.
— Давайте без словесных нагромождений. Потом мозги сломаешь, пока, читая, доберешься до истины.
