— Да, этих. Семякина, Шацкого, Часовникову и Дубинина из крайкома, — стал читать он вслух, чтобы стенографистка смогла зафиксировать сказанное им, — Пивоварова, Федорова, Дмитриева — из крайисполкома, секретарей Пятигорского ГК ВКП(б) Герасимова и Кабардино-Балкарского обкома Бетала и Калмыкова, из УНКВД — Дагина, Горбача, Зарифова, Бранденбурга, Булаха, Дементьева, Малыгина, Федорова, Вронского, Валухина, Ковалева, Долгопятова, из УРКМ — Михельсона и Симона. В УНКВД по Азово-Черноморскому краю он пристроил своего человечка — Попашенко.
— Вы знали этих людей, встречались с ними?
— В основном да, — соврал Сербинов. Он вошел во вкус и стал азартно подыгрывать следователю. — Я знал их как «евдокимовцев», молившихся на своего кумира, как на икону.
«Какая разница, кто подтвердит следствию этот список, — оправдывался перед собой Сербинов. — Им-то ведь все равно теперь. Раз в списке — значит, уже где-то в соседней камере. А в таком случае какой мне резон осложнять отношения со следствием?»
Следователь удовлетворенно крякнул.
— Он как-то увязал наличие этой организации с уклонением от борьбы с правыми?
— Кто?
— Ну… Вы же говорили с Лаврушиным?
— Ну да. Он так и заявил мне: «Теперь ты знаешь причину отсутствия активной работы по вскрытию организации правых и возражения Дагина против развертывания следствия против Жлобы. И Пивоварова по этой причине трогать нельзя». Я возразил, что Москва может и сама нащупать и вскрыть гнойник, на что Лаврушин заметил, что в Москве Евдокимов вне подозрений. Там сидит Яков Абрамович Дейч, ряд других ответработников, так что если кто-то вздумает сунуться — сломает себе шею и только.
— Вы поверили в сказанное?
— Да.
— Он вас тоже предупредил о расправе?
Сербинов воспринял этот вопрос как наводящий.
— Да! — ответил он с живостью. — Он так и сказал, что если я не хочу быть смятым политически, а возможно, и физически, то я должен принять его дружеский совет и работать спокойно, не высовываясь, не вести закулисную игру, делать то, что поручают, и так, как велят. «Покирлывэ тэлятко дви маткы сосэ», — так, кажется, говорят на Украине?» — спросил он меня и покровительственно похлопал по плечу. Я поинтересовался, говорил ли он со мной от своего имени или по поручению. Лаврушин замялся, а потом, прямо глядя в глаза, сказал, что вопрос обо мне стоял очень остро, меня хотели, мягко говоря, «угробить», но благодаря ему, Лаврушину, было принято решение обработать, то есть вовлечь в антисоветский заговор.
— Вы считаете, что вас завербовали в ходе именно этого разговора?
— Момент вербовки определить трудно, поскольку документально она не оформлялась и письменных обязательств я никому не давал. Но именно в заключение этого разговора я высказал мнение, что в такой ситуации высовываться действительно опасно и что действительно все вопросы лучше согласовывать с руководством Управления.
— На очной ставке Лаврушин заявил, что участником правотроцкистской организации вы являетесь с двадцать седьмого года и завербованы Мироновым и Крафтом. Вы утверждаете, что вас вовлек Лаврушин, и не в двадцать седьмом, а в тридцать шестом. Чем объяснить такой разброс во времени?
— На очной ставке Лаврушин показал неправду. Предполагаю, что им руководило стремление снять с себя ответственность за мою вербовку. Кроме того, и думаю, что это главная причина, Лаврушин умышленно запутал следствие, оставив для себя лазейку, чтобы в суде отказаться от данных показаний и заявить, что следствие дело против него сфальсифицировало, а он подписал показания под пыткой.
— Доказательства! — побагровел следователь.
— Я ж не настаиваю на этой версии, это лишь мое предположение, — наслаждался Сербинов произведенным эффектом.
— Доказательства, или…
