За окнами кабинета лютует бора. Пятый день он державно сотрясает бухту. На улице холод собачий и трудно удержаться на ногах: дует, дует и дует. А в кабинете тепло и уютно. Одна беда: стрелки часов слишком медленно приближаются к трем. Потом можно будет попытаться добраться домой, если за оставшиеся минуты не случится ЧП, а пока приходится сидеть, и ждать, и бодрствовать: мало ли что!
И Саенко сидит и ждет, и с большевистским упорством борется с дремотой, которая вредительски окутывает сознание сладким дурманом, отвлекая от мыслей о мировой революции. Он усердно давит пальцами глазные яблоки, неистово массирует мочки ушей, растирает виски и снова давит глазные яблоки. Но тяжелеющие веки смыкаются, подбородок упирается в грудь, он всхрапывает, издавая звуки, от которых пробуждается, и снова начинает борьбу с невидимым врагом.
Дурная манера «работать» по ночам. Тем, кто намается за день, это гроб с музыкой. Как ни крути, а в три часа ночи самое время спать без сновидений. Но такова установка ЦК: Сталин не спит — значит, бодрствовать должен весь чиновный люд страны.
Можно, конечно, схитрить и переключить телефон на приемную или дежурного. Так делают многие, и ничего, проходит. Но Саенко жаждет сам поднять трубку. Поднять и сказать спокойно и деловито: «Саенко у аппарата!» Сказать и представить себе удивленное лицо инициатора звонка: «В три часа ночи сам у аппарата! Молодец! Настоящий большевик. Вкалывает в поте лица». Саенко знает, как это важно — оказаться в нужный момент в нужном месте. Если бы он этого не знал, он не был бы сегодня первым секретарем Новороссийского ГК ВКП(б). Если б он не ехал в поезде с теперь уже бывшим первым секретарем Краснодарского ГК Шелухиным, когда тот в изрядном подпитии нахваливал Троцкого и поносил ЦК, — тот и сегодня бы еще гулял на свободе и отравлял троцкизмом души советских людей. Но Саенко оказался тогда рядом с Шелухиным, он дал ему выговориться до конца, а затем доложил в крайком. Был Шелухин — да весь вышел. Недавно Давыдов звонил: «Поздравляю, — говорит, — твоего крестника арестовали!» «Какого крестника?» — удивился Саенко. «А что, их у тебя много? Я имею в виду Шелухина. Состоялось решение бюро горкома, исключили из партии как врага народа, арестованного органами НКВД!» «Где он в последнее время работал?» «На крайвинкомбинате». «Хоть попил вволю перед арестом!» Посмеялись. И было над чем.
Трель телефонного звонка донеслась откуда-то издалека, и Саенко не сразу сообразил, что это неуемная дрема отодвинула от него и приглушила звуки, чтобы пробуждение не было поспешным и бестолковым. Он поднял трубку и сказал звонко и радостно:
— Саенко у аппарата!
— Здравствуйте, Яков Дмитриевич! Селезнев говорит. Извини, что потревожил в такую рань. Не разбудил?
— Да что вы, Петр Иануарьевич! Дел невпроворот, так что не до сна! Я весь внимание, Петр Иануарьевич!
— В прошлом ноябре вы решали вопрос о партийности сотрудника горотдела НКВД Одерихина Константина Никитича.
— Было такое дело. Бюро горкома утвердило решение первички о его исключении.
— Подскажи, где могут быть материалы.
— Я лично отправил их в крайком на имя товарища Бессонова.
— Вы уверены, что они получены?
— Безусловно, потому что ушли секретной почтой.
— Понятно. Разберемся. Ты подробности дела помнишь?
— Конечно. Дело из рада вон выходящее…
— Я слушаю.
— Если вы не возражаете, я воспользуюсь своими записями.
— Давай, давай, так даже лучше.
— Ну, вот. Двадцать пятого августа парторганизация Новороссийского ГО НКВД заслушала его на партийном собрании и исключила за отрыв от партийной жизни, морально-политическое разложение, пьянство, систематическое избиение жены, но главное — за распространение контрреволюционной клеветы на Новороссийский горотдел НКВД и на органы НКВД в целом.
— Были веские аргументы?
— Да… хотя сейчас — как посмотреть. Именно за это арестованы Малкин и другие.
— Он принял обвинение?
— Нет. Категорически воспротивился. Во весь голос кричал, что в органах безопасности города и края орудуют враги народа во главе с Малкиным.
— Его арестовали?
— Он предусмотрительно сбежал в Москву, разыскал знакомого сотрудника НКВД, через которого ранее передал рапорт о беззакониях Ежову, и оттуда последовала команда Сербинову никаких репрессий к нему не применять.
— Как к этому отнесся Сербинов?
— Он направил мне письмо, в котором просил вопрос о партийности Одерихина оставить открытым до окончания следствия.
— Значит, дело все-таки возбуждалось?
— Не могу сказать. Вряд ли. В это время у них самих уже земля горела под ногами.
— А вы? Как отреагировали на это вы?
