— Я пригласил Одерихина. К тому времени он вернулся домой и охотно принял приглашение. Я спросил его мнение обо всей этой канители. Он промолчал и вместо ответа прочел мне мораль. «Мне представляется, — сказал он, — что партия позволяет НКВД изгаляться над коммунистами и решать, кому быть в ее рядах, а кому идти в арестантские роты, потому что многие партийные руководители на местах сами погрязли в беззакониях. Странно, что объявив себя вождем масс, она позволяет НКВД безнаказанно истреблять их, а если появляется коммунист, который открыто говорит об этом, — быстренько избавляется от него».
— Вы, конечно, возмутились. Такие слова прозвучали кощунственно?
— Да.
— А сегодня? Когда оказалось, что Одерихин, пусть не на все сто процентов, но был прав, что вы думаете об этом?
У Саенко запершило в горле. Мысли спутались, и он не знал, что ответить.
— Следствие не закончено, — нашелся он наконец. — Послушаем, что скажет по этому поводу ЦК.
— ЦК скажет, что мы с вами проявили беспринципность и безоглядно переметнулись на сторону сильного. Сербинов больше не обращался к вам по поводу Одерихина?
— В первых числах ноября он сообщил мне, что вина Одерихина полностью доказана. На основании его письма мы рассмотрели дело Одерихина на закрытом бюро ГК. Отвечая на поставленные вопросы, Одерихин заявил, что Новороссийским горотделом и краевым Управлением НКВД большинство граждан арестовывается без оснований, дела на них создаются искусственно при помощи недопустимых методов следствия. Я предложил ему назвать конкретные факты по Новороссийскому юротделу. Он сослался на бывшего члена ВКП(б) Казакова из «Автогужтреста», дело которого он лично расследовал и прекратил, не установив вины. В ответ…
— Это подтвердилось? — спросил Селезнев.
— Выступившие по этому поводу бывший начальник горотдела Абакумов, ныне арестован за вредительское ведение следствия, и его помощник, секретарь парткома Колосов заявили, что Казаков разоблачен и расстрелян как шпион двух иностранных разведок, так же, как разоблачены и расстреляны обвиняемые по другим делам, в отношении которых Одерихин прекращал дела.
— Вы доверились Абакумову и Колосову?
— Кому ж мне еще доверять, если не начальнику горотдела НКВД и секретарю парткома? Мы ведь не вправе перепроверять следственные дела. Мы даже не вправе проверить обоснованность жалоб коммунистов на применение к ним репрессий. НКВД со своими делами спрятался от нас за семью печатями. Одерихин рассказывал такие чудовищные вещи, что у меня даже в мыслях не было поверить ему. Именно поэтому я просил крайком рассмотреть дело Одерихина на закрытом заседании бюро.
— Вы были уверены, что все, о чем говорит Одерихин — это клевета?
— Так я думал тогда.
— А теперь? Как вы думаете теперь?
Саенко помолчал, лихорадочно соображая, как уйти от прямого ответа.
— В свете открывшихся фактов, — сказал он, немея от страха, — этот вопрос надо попытаться рассмотреть в иной плоскости.
— То есть вы считаете целесообразным проверить обоснованность арестов всех, кто прошел по рапортам Одерихина, и только после этого ставить точку в его деле?
— Да, — обрадовался Саенко подсказке первого секретаря крайкома, — именно это я и хотел сказать.
— Начальник горотдела НКВД коммунист. Вот ты как первый секретарь горкома партии потребуй от него подробный доклад по всем делам. Вынеси вопрос на бюро. Не подчинится — исключите его из партии. Я поддержу. Вот таким образом. После этого решим вопрос о партийности Одерихина. Но я более чем уверен, что Одерихин — честный коммунист и его борьба против мракобесия — героическая борьба, и очень плохо, что горком оставил этого человека один на один с врагами народа.
— Вы, Петр Иануарьевич, правы на все сто процентов. Но Одерихин рассказывал такие немыслимые вещи, что в то время меня даже палкой не заставили бы поверить ему.
— Мы вернем дело не утвержденным. Придется вам тем же составом, кроме арестованных, конечно, приносить коммунисту Одерихину свои извинения.
Селезнев положил трубку. Саенко еще долго сидел в раздумьях, и хоть стрелки часов показывали уже начало пятого — сна не было. Пришлось отложить все дела и немедленно заняться делом Одерихина. «Черт бы их всех побрал, — ругался Саенко вслух, бессмысленно перекладывая папки из сейфа на стол и обратно. — Не могут решить раз и навсегда партия — это все, и без решения партии, без согласования с нею ничего не сметь. В стране должен быть один хозяин, а когда их много — порядка не будет!»
Сербинов обиделся. Больно стегнуло по сердцу напоминание следователя о его еврейском происхождении. Какой-то вонючий лапотник, рязанский замухрышка, а поди ж ты, попер в антисемиты. Как портит власть людей, особенно, если достается таким вот…
— Ну что же вы молчите, Сербинов? Повторить вопрос?
— Не надо, — выдавил из себя Сербинов. — Вы требуете говорить покороче, вот я и собираюсь с мыслями.
— Ну-ну!
«Что бы ты гад, делал без евреев? До сих пор ползал бы на четвереньках перед царем батюшкой» — кипело внутри.
