— Я давал и даю показания, — юлит Шалавин, — о своей вражеской работе, а о Биросте — как участнике организации, и лишь в той мере, в какой наши действия пересекались. Бироста может голословно отрицать мои показания, это его право. Но куда он денется от названных мною фактов? Хочет он того или не хочет, ему все равно придется дать отчет по каждому делу, которое находилось в его производстве, а там невооруженным глазом видна фальсификация. Она настолько грубо сработана этим «мировым» следователем, что только ежовские «тройки», коллегии и совещания могли выносить по ним приговоры, потому что и Ежов, и его банда нуждались в такой липе, как в хлебе насущном.
— Итак, Бироста, вы полностью изобличены показаниями Шалавина и дальнейшая ваша борьба со следствием является бессмысленной. Вы намерены дать чистосердечные показания о своей вражеской работе или будете продолжать совершенно невыгодную вам борьбу?
— Я утверждаю, что ни в какой антисоветской, антипартийной и прочих организациях я не состоял, ничьих вражеских указаний не выполнял и методы работы, которые вы сейчас называете вражескими, тогда вполне соответствовали понятию революционной законности.
— Ну что ж, Бироста, пеняйте на себя.
К нему применили «извращенные методы следствия». В течение недели били изощренно и беспощадно, не задавая вопросов и не требуя ответов.
— Господи! — взмолился он наконец. — Если ты есть — помоги! Если ты слышишь мои ужасающие крики — заступись! Избавь от нечеловеческих пыток, спаси или дай умереть! Господи! Если ты есть — прости меня, грешного, избавь от мук. Я не выдержу! Не выдержу! О-ой! Сердце разрывается от боли! О-о-ой!
Господь ли пошел ему навстречу, или земные боги, только бить его перестали. Пару дней позволили отлежаться, постонать, подумать. Затем принесли бумагу, карандаш и вопросник. Сто пять вопросов, на которые следовало дать сто пять утвердительных ответов, ответов, подтверждающих его виновность.
«Невыносимо больно, мучительно тяжело мне сидеть в советской тюрьме с клеймом «враг народа», которое я, безусловно, не заслужил, — начал Бироста свое послание следствию. — Не преступления мои против советского народа, которых я не совершал, привели меня в тюрьму, а гнусный оговор врагов народа Шалавина и Захарченко, а также беспринципные и тенденциозные выступления клеветников и перестраховщиков, пытающихся за моей спиной спрятать свои грязные дела».
Остановился, перечитал написанное, попытался понять, что хотел сказать, и махнул рукой: ладно, мол, пишу сердцем, уму пока не понять. Потом разберусь. Подумал и продолжил:
«Я не намерен абсолютно ни в чем обманывать следствие, путать следы, сваливать свои ошибки и промахи на других. Каждое мое слово будет легко проверить и я прошу следствие верить в мою искренность и подойти к разбору моего дела со всей объективностью, исходя исключительно из того, что в моем лице вы увидите не врага, а человека, всей душой преданного партии и советской власти, и могущего еще принести немалую пользу социалистической Родине…»
Написал, и вдруг поплыли перед глазами образы:
Галанов — измученный и непреклонный. Сколько стоек выдержал, сколько побоев! Явственно слышится его голос на очной ставке: «…Бироста мне заявил: «С тобой, Галанов, долго миндальничают. У меня ты дашь показания в три дня…»
«…Бироста приказал Кладко дать мне стойку. Я стоял восемь дней. Бироста заходил в кабинет ежедневно, интересовался, даю ли я показания. А однажды сказал: «Повесьте его на этот крюк. Это сволочь!»
«Бироста избивал меня лично, зверея…»
«…Легче было бы пойти на расстрел, чем на допрос к Биросте…»
«… Меня раздели донага, вывели на улицу и продержали на морозе тридцать минут…»
«Не-эт! — содрогнулся Бироста. — Разве в этом сознаешься? Не-эт!»
А Попов и Мельников из краснодарской конторы «Заготзерно»? Никаких зацепок, в деле только акт о порче зерна, дело пошло! И получилась правотроцкистская организация…
А Баракаев и Багов? Ни целевой ориентировки, ни доносов, ни показаний. Началось с мелочей, а получилась адыгейская националистическая организация…
А Жлоба? А шапсугское дело? А… Господи! Сто пять вопросов — сто пять ответов — сто пять приговоров! Каждый вопрос-ответ — самостоятельное преступление. Да. Бироста знал цену своим деяниям. Не сразу вытянул из себя признания. С великими потугами лепил свой палаческий образ. А когда закончил, вгляделся — узнал в нем не только себя. Был он похож на тех, кто работал с ним в одной упряжке, кто учил так работать и кто поощрял за такую работу.
«Дело № 0017. Совершенно секретно. Экз. №
Приговор № 19.
Именем Союза Советских Социалистических Республик.
